Регистрация

   Форум

Интересное и познавательное

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита

Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 09:28, 22.09.2008
Глава 26. Погребение




Может быть, эти сумерки и были причиною того, что внешность прокуратора
резко изменилась. Он как будто на глазах постарел, сгорбился и, кроме того,
стал тревожен. Один раз он оглянулся и почему-то вздрогнул, бросив взгляд на
пустое кресло, на спинке которого лежал плащ. Приближалась праздничная ночь,
вечерние тени играли свою игру, и, вероятно, усталому прокуратору
померещилось, что кто-то сидит в пустом кресле. Допустив малодушие --
пошевелив плащ, прокуратор оставил его и забегал по балкону, то потирая
руки, то подбегая к столу и хватаясь за чашу, то останавливаясь и начиная
бессмысленно глядеть на мозаику пола, как будто пытаясь прочесть в ней
какие-то письмена.
За сегодняшний день уже второй раз на него пала тоска. Потирая висок, в
котором от адской утренней боли осталось только тупое, немного ноющее
воспоминание, прокуратор все силился понять, в чем причина его душевных
мучений. И быстро он понял это, но постарался обмануть себя. Ему ясно было,
что сегодня днем он что-то безвозвратно упустил, и теперь он упущенное хочет
исправить какими-то мелкими и ничтожными, а главное, запоздавшими
действиями. Обман же самого себя заключался в том, что прокуратор старался
внушить себе, что действия эти, теперешние, вечерние, не менее важны, чем
утренний приговор. Но это очень плохо удавалось прокуратору.
На одном из поворотов он круто остановился и свистнул. В ответ на этот
свист в сумерках загремел низкий лай, и из сада выскочил на балкон
гигантский остроухий пес серой шерсти, в ошейнике с золочеными бляшками.
-- Банга, Банга, -- слабо крикнул прокуратор.
Пес поднялся на задние лапы, а передние опустил на плечи своему
хозяину, так что едва не повалил на пол, и лизнул его в щеку. Прокуратор сел
в кресло, Банга, высунув язык и часто дыша, улегся у ног хозяина, причем
радость в глазах пса означала, что кончилась гроза, единственное в мире,
чего боялся бесстрашный пес, а также то, что он опять тут, рядом с тем
человеком, которого любил, уважал и считал самым могучим в мире, повелителем
всех людей, благодаря которому и самого себя пес считал существом
привилегированным, высшим и особенным. Но, улегшись у ног и даже не глядя на
своего хозяина, а глядя в вечереющий сад, пес сразу понял, что хозяина его
постигла беда. Поэтому он переменил позу, поднялся, зашел сбоку и передние
лапы и голову положил на колени прокуратору, вымазав полы плаща мокрым
песком. Вероятно, действия Банги должны были означать, что он утешает своего
хозяина и несчастье готов встретить вместе с ним. Это он пытался выразить и
в глазах, скашиваемых к хозяину, и в насторожившихся навостренных ушах. Так
оба они, и пес и человек, любящие друг друга, встретили праздничную ночь на
балконе.
В это время гость прокуратора находился в больших хлопотах. Покинув
верхнюю площадку сада перед балконом, он по лестнице спустился на следующую
террасу сада, повернул направо и вышел к казармам, расположенным на
территории дворца. В этих казармах и были расквартированы те две кентурии,
которые пришли вместе с прокуратором на праздники в Ершалаим, а также тайная
стража прокуратора, командовал которой этот самый гость. Гость провел в
казармах немного времени, не более десяти минут, но по прошествии этих
десяти минут со двора казарм выехали три повозки, нагруженные шанцевым
инструментом и бочкой с водою. Повозки сопровождали пятнадцать человек в
серых плащах, верховые. В сопровождении их повозки выехали с территории
дворца через задние ворота, взяли на запад, вышли из ворот в городской стене
и пошли по тропинке сперва на вифлеемскую дорогу, а потом по ней на север,
дошли до перекрестка у Хевронских ворот и тогда двинулись по Яффской дороге,
по которой днем проходила процессия с осужденными на казнь. В это время было
уже темно и на горизонте показалась луна.

Вскорости после того как уехали повозки с сопровождающей их командой,
отбыл с территории дворца верхом и гость прокуратора, переодевшийся в темный
поношенный хитон. Гость направился не за город, а в город. Через некоторое
время его можно было видеть подъезжающим к крепости Антония, расположенной
на севере и в непосредственной близости от великого храма. В крепости гость
пробыл тоже очень недолго, а затем след его обнаружился в Нижнем Городе, в
кривых его и путаных улицах. Сюда гость приехал уже верхом на муле.
Хорошо знавший город гость легко разыскал ту улицу, которая ему была
нужна. Она носила название Греческой, так как на ней помещалось несколько
греческих лавок, в том числе одна, в которой торговали коврами. Именно у
этой лавки гость остановил своего мула, слез и привязал его к кольцу у
ворот. Лавка была уже заперта. Гость вошел в калитку, находившуюся рядом со
входом в лавку, и попал в квадратный небольшой дворик, покоем обставленный
сараями. Повернув во дворе за угол, гость оказался у каменной террасы жилого
дома, увитой плющом, и осмотрелся. И в домике и в сараях было темно, еще не
зажигали огня. Гость негромко позвал:
-- Низа!
На зов этот заскрипела дверь, и в вечернем полумраке на терраске
появилась молодая женщина без покрывала. Она склонилась над перилами
терраски, тревожно всматриваясь, желая узнать, кто пришел. Узнав пришельца,
она приветливо заулыбалась ему, закивала головой, махнула рукой.
-- Ты одна? -- негромко по-гречески спросил Афраний.
-- Одна, -- шепнула женщина на терраске. -- Муж утром уехал в Кесарию,
-- тут женщина оглянулась на дверь и шепотом добавила: -- Но служанка дома.
-- Тут она сделала жест, означающий -- "входите". Афраний оглянулся и
вступил на каменные ступени. После этого и женщина и он скрылись внутри
домика.
У этой женщины Афраний пробыл совсем уже недолго -- никак не более
минут пяти. После этого он покинул дом и террасу, пониже опустил капюшон на
глаза и вышел на улицу. В домах в это время уже зажигали светильники,
предпраздничная толчея была все еще очень велика, и Афраний на своем муле
потерялся в потоке прохожих и всадников. Дальнейший путь его никому не
известен.

Женщина же, которую Афраний назвал Низа, оставшись одна, начала
переодеваться, причем очень спешила. Но как ни трудно ей было разыскивать
нужные ей вещи в темной комнате, светильника она не зажигала и служанку не
вызывала. Лишь после того как она была уже готова и на голове у нее было
темное покрывало, в домике послышался ее голос:
-- Если меня кто-нибудь спросит, скажи, что я ушла в гости к Энанте.
Послышалось ворчание старой служанки в темноте:
-- К Энанте? Ох уж эта Энанта! Ведь запретил же муж ходить к ней!
Сводница она, твоя Энанта! Вот скажу мужу...
-- Ну, ну, ну, замолчи, -- отозвалась Низа и, как тень, выскользнула из
домика. Сандалии низы простучали по каменным плитам дворика. Служанка с
ворчанием закрыла дверь на террасу. Низа покинула свой дом.
В это самое время из другого переулка в Нижнем Городе, переулка
изломанного, уступами сбегавшего к одному из городских прудов, из калитки
неприглядного дома, слепой своей стороной выходящего в переулок, а окнами во
двор, вышел молодой, с аккуратно подстриженной бородой человек в белом
чистом кефи, ниспадавшем на плечи, в новом праздничном голубом таллифе с
кисточками внизу и в новеньких скрипящих сандалиях. Горбоносый красавец,
принарядившийся для великого праздника, шел бодро, обгоняя прохожих,
спешащих домой к праздничной трапезе, смотрел, как загоралось одно окно за
другим. Молодой человек направлялся по дороге, ведущей мимо базара ко дворцу
первосвященника Каифы, расположенному у подножия храмового холма.
Через некоторое время его можно было видеть входящим в ворота двора
Каифы. А через некоторое время еще -- покидающим этот двор.
После посещения дворца, в котором уже пылали светильники и факелы, в
котором шла праздничная суета, молодой человек пошел еще бодрее, еще
радостнее и заспешил обратно в Нижний Город. На том самом углу, где улица
вливалась в базарную площадь, в кипении и толчее его обогнала как бы
танцующей походкой идущая легкая женщина в черном покрывале, накинутом на
самые глаза. Обгоняя молодого красавца, эта женщина на мгновение откинула
покрывало повыше, метнула в сторону молодого человека взгляд, но не только
не замедлила шага, а ускорила его, как будто бы пытаясь скрыться от того,
кого она обогнала.
Молодой человек не только заметил эту женщину, нет, он узнал ее, а
узнав, вздрогнул, остановился, в недоумении глядя ей в спину, и тотчас же
пустился ее догонять. Едва не сбив с ног какого-то прохожего с кувшином в
руках, молодой человек догнал женщину и, тяжело дыша от волнения, окликнул
ее:
-- Низа!
Женщина повернулась, прищурилась, причем на лице ее выразилась холодная
досада, и сухо ответила по-гречески:
-- Ах, это ты, Иуда? А я тебя не узнала сразу. Впрочем, это хорошо. У
нас есть примета, что тот, кого не узнают, станет богатым...
Волнуясь до того, что сердце стало прыгать, как птица под черным
покрывалом, Иуда спросил прерывающимся шепотом, опасаясь, чтобы не услышали
прохожие:
-- Куда же ты идешь, Низа?
-- А зачем тебе это знать? -- ответила Низа, замедляя шаг и надменно
глядя на Иуду.
Тогда в голосе Иуды послышались какие-то детские интонации, он зашептал
растерянно:
-- Но как же?.. Ведь мы же условились. Я хотел зайти к тебе. Ты
сказала, что весь вечер будешь дома...
-- Ах нет, нет, -- ответила Низа и капризно выставила вперед нижнюю
губу, отчего Иуде показалось, что ее лицо, самое красивое лицо, какое он
когда-либо видел в жизни, стало еще красивее, -- мне стало скучно. У вас
праздник, а что же прикажешь делать мне? Сидеть и слушать, как ты вздыхаешь
на террасе? И бояться к тому же, что служанка расскажет об этом мужу? Нет,
нет, и я решила уйти за город слушать соловьев.
-- Как за город? -- спросил растерявшийся Иуда, -- одна?
-- Конечно, одна, -- ответила Низа.
-- Позволь мне сопровождать тебя, -- задыхаясь, попросил Иуда. Мысли
его помутились, он забыл про все на свете и смотрел молящими глазами в
голубые, а теперь казавшиеся черными глаза Низы.
Низа ничего не ответила и прибавила шагу.
-- Что же ты молчишь, Низа? -- жалобно спросил Иуда, ровняя по ней свой
шаг.
-- А мне не будет скучно с тобой? -- вдруг спросила Низа и
остановилась. Тут мысли Иуды совсем смешались.
-- Ну, хорошо, -- смягчилась наконец Низа, -- пойдем.
-- А куда, куда?
-- Погоди... зайдем в этот дворик и условимся, а то я боюсь, что
кто-нибудь из знакомых увидит меня и потом скажут, что я была с любовником
на улице.
И тут на базаре не стало Низы и Иуды. Они шептались в подворотне
какого-то двора.
-- Иди в масличное имение, -- шептала Низа, натягивая покрывало на
глаза и отворачиваясь он какого-то человека, который с ведром входил в
подворотню, -- в Гефсиманию, за Кедрон, понял?
-- Да, да, да.
-- Я пойду вперед, -- продолжала Низа, -- но ты не иди по моим пятам, а
отделись от меня. Я уйду вперед... Когда перейдешь поток... ты знаешь, где
грот?
-- Знаю, знаю...
-- Пойдешь мимо масличного жома вверх и поворачивай к гроту. Я буду
там. Но только не смей идти сейчас же за мной, имей терпение, подожди здесь.
-- И с этими словами Низа вышла из подворотни, как будто и не говорила с
Иудой.
Иуда простоял некоторое время один, стараясь собрать разбегающиеся
мысли. В числе их была мысль о том, как он объяснит свое отсутствие на
праздничной трапезе у родных. Иуда стоял и придумывал какую-то ложь, но в
волнении ничего как следует не обдумал и не приготовил, и его ноги сами без
его воли вынесли его из подворотни вон.
Теперь он изменил свой путь, он не стремился уже в Нижний Город, а
повернулся обратно к дворцу Каифы. Теперь Иуда плохо видел окружающее.
Праздник уже вошел в город. Теперь вокруг Иуды в окнах не только сверкали
огни, но уже слышались славословия. Последние опоздавшие гнали осликов,
подхлестывали их, кричали на них. Ноги сами несли Иуду, и он не заметил, как
мимо него пролетели мшистые страшные башни Антония, он не слышал трубного
рева в крепости, никакого внимания не обратил на конный римский патруль с
факелом, залившим тревожным светом его путь. Пройдя башню, Иуда,
повернувшись, увидел, что в страшной высоте над храмом зажглись два
гигантских пятисвечия. Но и их Иуда разглядел смутно, ему показалось, что
над Ершалаимом засветились десять невиданных по размерам лампад, спорящих со
светом единственной лампады, которая все выше подымалась над Ершалаимом, --
лампады луны. Теперь Иуде ни до чего не было дела, он стремился к
Гефсиманским воротам, он хотел поскорее покинуть город. По временам ему
казалось, что впереди него, среди спин и лиц прохожих, мелькает танцующая
фигурка, ведет его за собой. Но это был обман -- Иуда понимал, что Низа
значительно обогнала его. Иуда пробежал мимо меняльных лавок, попал наконец
к Гефсиманским воротам. В них, горя от нетерпения, он все-таки вынужден был
задержаться. В город входили верблюды, вслед за ними въехал военный
сирийский патруль, который Иуда мысленно проклял...
Но все кончается. Нетерпеливый Иуда был уже за городской стеной. На
левой руке у себя Иуда увидел маленькое кладбище, возле него несколько
полосатых шатров богомольцев. Пересекши пыльную дорогу, заливаемую луной,
Иуда устремился к Кедронскому потоку, с тем чтобы его пересечь. Вода тихо
журчала у Иуды под ногами. Перепрыгивая с камня на камень, он наконец
выбрался на противоположный гефсиманский берег и с великой радостью увидел,
что дорога над садами здесь пуста. Невдалеке уже виднелись полуразрушенные
ворота масличного имения.
После душного города Иуду поразил одуряющий запах весенней ночи. Из
сада через ограду выливалась волна запахов миртов и акаций с гефсиманских
полян.
Ворота никто не охранял, никого в них не было, и через несколько минут
Иуда уже бежал под таинственной тенью развесистых громадных маслин. Дорога
вела в гору, Иуда подымался, тяжело дыша, по временам попадая из тьмы в
узорчатые лунные ковры, напоминавшие ему те ковры, что он видел в лавке у
ревнивого мужа Низы. Через некоторое время мелькнул на левой руке у Иуды, на
поляне, масличный жом с тяжелым каменным колесом и груда каких-то бочек. В
саду никого не было. Работы закончились на закате. В саду не было ни души, и
теперь над Иудой гремели и заливались хоры соловьев.
Цель Иуды была близка. Он знал, что направо в темноте сейчас начнет
слышать тихий шепот падающей в гроте воды. Так и случилось, он услыхал его.
Становилось прохладнее.
Тогда он замедлил шаг и негромко крикнул:
-- Низа!
Но вместо Низы, отлепившись от толстого ствола маслины, на дорогу
выпрыгнула мужская коренастая фигура, и что-то блеснуло у нее в руке и
тотчас потухло.
Иуда шарахнулся назад и слабо вскрикнул:
-- Ах!
Второй человек преградил ему путь.
Первый, что был впереди, спросил Иуду:
-- Сколько получил сейчас? Говори, если хочешь сохранить жизнь!

Надежда вспыхнула в сердце Иуды. Он отчаянно вскричал:
-- Тридцать тетрадрахм! Тридцать тетрадрахм! Все, что получил, с собою.
Вот деньги! Берите, но отдайте жизнь!
Человек спереди мгновенно выхватил из рук Иуды кошель. И в тот же миг
за спиной у Иуды взлетел нож, как молния, и ударил влюбленного под лопатку.
Иуду швырнуло вперед, и руки со скрюченными пальцами он выбросил в воздух.
Передний человек поймал Иуду на свой нож и по рукоять всадил его в сердце
Иуды.
-- Ни... за... -- не своим, высоким и чистым молодым голосом, а голосом
низким и укоризненным проговорил Иуда и больше не издал ни одного звука.
Тело его так сильно ударилось об землю, что она загудела.
Тогда третья фигура появилась на дороге. Этот третий был в плаще с
капюшоном.
-- Не медлите, -- приказал третий. Убийцы быстро упаковали кошель
вместе с запиской, поданной третьим, в кожу и перекрестили ее веревкой.
Второй засунул сверток за пазуху, и затем оба убийцы бросились с дороги в
стороны, и тьма их съела между маслинами. Третий же присел на корточки возле
убитого и заглянул ему в лицо. В тени оно представилось смотрящему белым,
как мел, и каким-то одухотворенно красивым. Через несколько секунд никого из
живых на дороге не было. Бездыханное тело лежало с раскинутыми руками. Левая
ступня попала в лунное пятно, так что отчетливо был виден каждый ремешок
сандалии.
Весь Гефсиманский сад в это время гремел соловьиным пением. Куда
направились двое зарезавших Иуду, не знает никто, но путь третьего человека
в капюшоне известен. Покинув дорожку, он устремился в чащу масличных
деревьев, пробираясь к югу. Он перелез через ограду сада вдалеке от главных
ворот, в южном углу его, там, где вывалились верхние камни кладки. Вскоре он
был на берегу Кедрона. Тогда он вошел в воду и пробирался некоторое время по
воде, пока не увидел вдали силуэты двух лошадей и человека возле них. Лошади
также стояли в потоке. Вода струилась, омывая их копыта. Коновод сел на одну
из лошадей, человек в капюшоне вскочил на другую, и медленно они оба пошли в
потоке, и слышно было, как хрустели камни под копытами лошадей. Потом
всадники выехали из воды, выбрались на Ершалаимский берег и пошли шагом под
стеною города. Тут коновод отделился, ускакал вперед и скрылся из глаз, а
человек в капюшоне остановил лошадь, слез с нее на пустынной дороге, снял
свой плащ, вывернул его наизнанку, вынул из-под плаща плоский шлем без
оперения, надел его. Теперь на лошадь вскочил человек в военной хламиде и с
коротким мечом на бедре. Он тронул поводья, и горячая кавалерийская лошадь
пошла рысью, потряхивая всадника. Теперь путь был недалек. Всадник подъезжал
к южным воротам Ершалаима.
Под аркою ворот танцевало и прыгало беспокойное пламя факелов.
Караульные солдаты из второй кентурии молниеносного легиона сидели на
каменных скамьях, играя в кости. Увидев въезжающего военного, солдаты
вскочили с мест, военный махнул им рукой и въехал в город.
Город был залит праздничными огнями. Во всех окнах играло пламя
светильников, и отовсюду, сливаясь в нестройный хор, звучали славословия.
Изредка заглядывая в окна, выходящие на улицу, всадник мог видеть людей за
праздничным столом, на котором лежало мясо козленка, стояли чаши с вином меж
блюд с горькими травами. Насвистывая какую-то тихую песенку, всадник
неспешной рысью пробирался по пустынным улицам Нижнего Города, направляясь к
Антониевой башне, изредка поглядывая на нигде не виданные в мире пятисвечия,
пылающие над храмом, или на луну, которая висела еще выше пятисвечий.
Дворец Ирода Великого не принимал никакого участия в торжестве
пасхальной ночи. В подсобных покоях дворца, обращенных на юг, где
разместились офицеры римской когорты и легат легиона, светились огни, там
чувствовалось какое-то движение и жизнь, передняя же часть, парадная, где
был единственный и невольный жилец дворца -- прокуратор, -- вся она, со
своими колоннадами и золотыми статуями, как будто ослепла под ярчайшей
луной. Тут, внутри дворца, господствовали мрак и тишина. И внутрь
прокуратор, как и говорил Афранию, уйти не пожелал. Он велел постель
приготовить на балконе, там же, где обедал, а утром вел допрос. Прокуратор
лег на приготовленное ложе, но сон не пожелал прийти к нему. Оголенная луна
висела высоко в чистом небе, и прокуратор не сводил с нее глаз в течение
нескольких часов.
Примерно в полночь сон наконец сжалился над игемоном. Судорожно зевнув,
прокуратор расстегнул и сбросил плащ, снял опоясывающий рубаху ремень с
широким стальным ножом в ножнах, положил его в кресло у ложа, снял сандалии
и вытянулся. Банга тотчас поднялся к нему на постель и лег рядом, голова к
голове, и прокуратор, положив собаке руку на шею, закрыл наконец глаза.
Только тогда заснул и пес.
Ложе было в полутьме, закрываемое от луны колонной, но от ступеней
крыльца тянулась к постели лунная лента. И лишь только прокуратор потерял
связь с тем, что было вокруг него в действительности, он немедленно тронулся
по светящейся дороге и пошел по ней вверх прямо к луне. Он даже рассмеялся
во сне от счастья, до того все сложилось прекрасно и неповторимо на
прозрачной голубой дороге. Он шел в сопровождении Банги, а рядом с ним шел
бродячий философ. Они спорили о чем-то очень сложном и важном, причем ни
один из них не мог победить другого. Они ни в чем не сходились друг с
другом, и от этого их спор был особенно интересен и нескончаем. Само собой
разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением -- ведь
вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все
люди добрые, шел рядом, следовательно, он был жив. И, конечно, совершенно
ужасно было бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить.
Казни не было! Не было! Вот в чем прелесть этого путешествия вверх по
лестнице луны.
Свободного времени было столько, сколько надобно, а гроза будет только
к вечеру, и трусость, несомненно, один из самых страшных пороков. Так
говорил Иешуа Га-Ноцри. Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный
порок.

Вот, например, не струсил же теперешний прокуратор Иудеи, а бывший
трибун в легионе, тогда, в долине дев, когда яростные германцы чуть не
загрызли Крысобоя-великана. Но, помилуйте меня, философ! Неужели вы, при
вашем уме, допускаете мысль, что из-за человека, совершившего преступление
против кесаря, погубит свою карьеру прокуратор Иудеи?
-- Да, да, -- стонал и всхлипывал во сне Пилат.
Разумеется, погубит. Утром бы еще не погубил, а теперь, ночью, взвесив
все, согласен погубить. Он пойдет на все, чтобы спасти от казни решительно
ни в чем не виноватого безумного мечтателя и врача!
-- Мы теперь будем всегда вместе, -- говорил ему во сне оборванный
философ-бродяга, неизвестно каким образом вставший на дороге всадника с
золотым копьем. -- Раз один -- то, значит, тут же и другой! Помянут меня, --
сейчас же помянут и тебя! Меня -- подкидыша, сына неизвестных родителей, и
тебя -- сына короля-звездочета и дочери мельника, красавицы Пилы.
-- Да, уж ты не забудь, помяни меня, сына звездочета, -- просил во сне
Пилат. И, заручившись во сне кивком идущего рядом с ним нищего из Эн-Сарида,
жестокий прокуратор Иудеи от радости плакал и смеялся во сне.
Все это было хорошо, но тем ужаснее было пробуждение игемона. Банга
зарычал на луну, и скользкая, как бы укатанная маслом, голубая дорога перед
прокуратором провалилась. Он открыл глаза, и первое, что вспомнил, это что
казнь была. Первое, что сделал прокуратор, это привычным жестом вцепился в
ошейник Банги, потом больными глазами стал искать луну и увидел, что она
немного отошла в сторону и посеребрилась. Ее свет перебивал неприятный,
беспокойный свет, играющий на балконе перед самыми глазами. В руках у
кентуриона Крысобоя пылал и коптил факел. Держащий его со страхом и злобой
косился на опасного зверя, приготовившегося к прыжку.
-- Не трогать, Банга, -- сказал прокуратор больным голосом и кашлянул.
Заслонясь от пламени рукою, он продолжал: -- И ночью, и при луне мне нет
покоя. О, боги! У вас тоже плохая должность, Марк. Солдат вы калечите...
В величайшем изумлении Марк глядел на прокуратора, и тот опомнился.
Чтобы загладить напрасные слова, произнесенные со сна, прокуратор сказал:
-- Не обижайтесь, кентурион, мое положение, повторяю, еще хуже. Что вам
надо?
-- К вам начальник тайной стражи, -- спокойно сообщил Марк.
-- Зовите, зовите, -- прочищая горло кашлем, приказал прокуратор и стал
босыми ногами нашаривать сандалии. Пламя заиграло на колоннах, застучали
калиги кентуриона по мозаике. Кентурион вышел в сад.
-- И при луне мне нет покоя, -- скрипнув зубами, сам себе сказал
прокуратор.
На балконе вместо кентуриона появился человек в капюшоне.
-- Банга, не трогать, -- тихо сказал прокуратор и сдавил затылок пса.
Прежде чем начать говорить, Афраний, по своему обыкновению, огляделся и
ушел в тень и, убедившись, что, кроме Банги, лишних на балконе нет, тихо
сказал:
-- Прошу отдать меня под суд, прокуратор. Вы оказались правы. Я не
сумел уберечь Иуду из Кириафа, его зарезали. Прошу суд и отставку.
Афранию показалось, что на него глядят четыре глаза -- собачьи и
волчьи.
Афраний вынул из-под хламиды заскорузлый от крови кошель, запечатанный
двумя печатями.
-- Вот этот мешок с деньгами подбросили убийцы в дом первосвященника.
Кровь на этом мешке -- кровь Иуды из Кириафа.
-- Сколько там, интересно? -- спросил Пилат, наклоняясь к мешку.
-- Тридцать тетрадрахм.
Прокуратор усмехнулся и сказал:
-- Мало.
Афраний молчал.
-- Где убитый?
-- Этого я не знаю, -- со спокойным достоинством ответил человек,
никогда не расстававшийся со своим капюшоном, -- сегодня утром начнем
розыск.
Прокуратор вздрогнул, оставил ремень сандалии, который никак не
застегивался.
-- Но вы наверное знаете, что он убит?
На это прокуратор получил сухой ответ:
-- Я, прокуратор, пятнадцать лет на работе в Иудее. Я начал службу при
Валерии Грате. Мне не обязательно видеть труп для того, чтобы сказать, что
человек убит, и вот я вам докладываю, что тот, кого именовали Иуда из города
Кириафа, несколько часов тому назад зарезан.
-- Простите меня, Афраний, -- ответил Пилат, -- я еще не проснулся как
следует, отчего и сказал это. Я сплю плохо, -- прокуратор усмехнулся, -- и
все время вижу во сне лунный луч. Так смешно, вообразите. Будто бы я гуляю
по этому лучу. Итак, я хотел бы знать ваши предположения по этому делу. Где
вы собираетесь его искать? Садитесь, начальник тайной службы.
Афраний поклонился, пододвинул кресло поближе к кровати и сел, брякнув
мечом.
-- Я собираюсь искать его недалеко от масличного жома в Гефсиманском
саду.
-- Так, так. А почему именно там?
-- Игемон, по моим соображениям, Иуда убит не в самом Ершалаиме и не
где-нибудь далеко от него. Он убит под Ершалаимом.
-- Считаю вас одним из выдающихся знатоков своего дела. Я не знаю,
впрочем, как обстоит дело в Риме, но в колониях равного вам нет. Объясните,
почему?
-- Ни в коем случае не допускаю мысли, -- говорил негромко Афраний, --
о том, чтобы Иуда дался в руки каким-нибудь подозрительным людям в черте
города. На улице не зарежешь тайно. Значит, его должны были заманить
куда-нибудь в подвал. Но служба уже искала его в Нижнем Городе и,
несомненно, нашла бы. Но его нет в городе, за это вам ручаюсь, если бы его
убили вдалеке от города, этот пакет с деньгами не мог бы быть подброшен так
скоро. Он убит вблизи города. Его сумели выманить за город.
-- Не постигаю, каким образом это можно было сделать.
-- Да, прокуратор, это самый трудный вопрос во всем деле, и я даже не
знаю, удастся ли мне его разрешить.
-- Действительно, загадочно! В праздничный вечер верующий уходит
неизвестно зачем за город, покинув пасхальную трапезу, и там погибает. Кто и
чем мог его выманить? Не сделала ли это женщина? -- вдруг вдохновенно
спросил прокуратор.
Афраний отвечал спокойно и веско:
-- Ни в коем случае, прокуратор. Эта возможность совершенно исключена.
Надлежит рассуждать логически. Кто был заинтересован в гибели Иуды? Какие-то
бродячие фантазеры, какой-то кружок, в котором прежде всего не было никаких
женщин. Чтобы жениться, прокуратор, требуются деньги, чтобы произвести на
свет человека, нужны они же, но чтобы зарезать человека при помощи женщины,
нужны очень большие деньги, и ни у каких бродяг их нету. Женщины не было в
этом деле, прокуратор. Более того скажу, такое толкование убийства может
только сбивать со следу, мешать следствию и путать меня.
-- Я вижу, что вы совершенно правы, Афраний, -- говорил Пилат, -- и я
лишь позволил себе высказать свое предположение.
-- Оно, увы, ошибочно, прокуратор.
-- Но что же, что же тогда? -- воскликнул прокуратор, с жадным
любопытством всматриваясь в лицо Афрания.
-- Я полагаю, что это все те же деньги.
-- Замечательная мысль! Но кто и за что мог предложить ему деньги ночью
за городом?
-- О нет, прокуратор, не так. У меня есть единственное предположение, и
если оно неверно, то других объяснений я, пожалуй, не найду, -- Афраний
наклонился поближе к прокуратору и шепотом договорил: -- Иуда хотел спрятать
свои деньги в укромном, одному ему известном месте.
-- Очень тонкое объяснение. Так, по-видимому, дело и обстояло. Теперь я
вас понимаю: его выманили не люди, а его собственная мысль. Да, да, это так.
-- Так. Иуда был недоверчив. Он прятал деньги от людей.
-- Да, вы сказали, в Гефсимании. А почему именно там вы намерены искать
его -- этого я, признаюсь, не пойму.
-- О, прокуратор, это проще всего. Никто не будет прятать деньги на
дорогах, в открытых и пустых местах. Иуда не был ни на дороге в Хеврон, ни
на дороге в Вифанию. Он должен был быть в защищенном, укромном месте с
деревьями. Это так просто. А таких других мест, кроме Гефсимании, под
Ершалаимом нету. Далеко он уйти не мог.
-- Вы совершенно убедили меня. Итак, что же делать теперь?
-- Я не медля начну искать убийц, которые выследили Иуду за городом, а
сам тем временем, как я уж докладывал вам, пойду под суд.
-- За что?
-- Моя охрана упустила его вечером на базаре после того, как он покинул
дворец Каифы. Как это произошло, не постигаю. Этого еще не было в моей
жизни. Он был взят под наблюдение тотчас же после нашего разговора. Но в
районе базара он переложился куда-то, сделал такую странную петлю, что
бесследно ушел.
-- Так. Объявляю вам, что я не считаю нужным отдавать вас под суд. Вы
сделали все, что могли, и никто в мире, -- тут прокуратор улыбнулся, -- не
сумел бы сделать больше вашего. Взыщите с сыщиков, потерявших Иуду. Но и
тут, предупреждаю вас, я не хотел бы, чтобы взыскание было хоть
сколько-нибудь строгим. В конце концов, мы сделали все для того, чтобы
позаботиться об этом негодяе! Да, забыл вас спросить, -- прокуратор потер
лоб, -- как же они ухитрились подбросить деньги Каифе?
-- Видите ли, прокуратор... Это не особенно сложно. Мстители прошли в
тылу дворца Каифы, там, где переулок господствует над задним двором. Они
перебросили пакет через забор.
-- С запиской?
-- Да, точно так, как вы и предполагали, прокуратор. Да, впрочем, --
тут Афраний сорвал печать с пакета и показал его внутренность Пилату.
-- То, помилуйте, что вы делаете, Афраний, ведь печати-то, наверное,
храмовые!
-- Прокуратору не стоит беспокоить себя этим вопросом, -- ответил
Афраний, закрывая пакет.
-- Неужели все печати есть у вас? -- рассмеявшись, спросил Пилат.
-- Иначе быть не может, прокуратор, -- без всякого смеха, очень сурово
ответил Афраний.
-- Воображаю, что было у Каифы!
-- Да, прокуратор, это вызвало очень большое волнение. Меня они
приглашали немедленно.
Даже в полутьме было видно, как сверкают глаза Пилата.
-- Это интересно, интересно...
-- Осмеливаюсь возразить, прокуратор, это не было интересно. Скучнейшее
и утомительнейшее дело. На мой вопрос, не выплачивались ли кому деньги во
дворце Каифы, мне сказали категорически, что этого не было.
-- Ах так? Ну, что же, не выплачивались, стало быть, не выплачивались.
Тем труднее будет найти убийц.
-- Совершенно верно, прокуратор.
-- Да, Афраний, вот что мне внезапно пришло в голову: не покончил ли он
сам с собой?
-- О нет, прокуратор, -- даже откинувшись от удивления в кресле,
ответил Афраний, -- простите меня, но это совершенно невероятно!
-- Ах, в этом городе все вероятно! Я готов спорить, что через самое
короткое время слухи об этом поползут по всему городу.
Тут Афраний метнул в прокуратора свой взгляд, подумал и ответил:
-- Это может быть, прокуратор.
Прокуратор, видимо, все не мог расстаться с этим вопросом об убийстве
человека из Кириафа, хотя и так уж все было ясно, и спросил даже с некоторой
мечтательностью:
-- А я желал бы видеть, как они убивали его.
-- Убит он с чрезвычайным искусством, прокуратор, -- ответил Афраний, с
некоторой иронией поглядывая на прокуратора.
-- Откуда же вы это-то знаете?
-- Благоволите обратить внимание на мешок, прокуратор, -- ответил
Афраний, -- я вам ручаюсь за то, что кровь Иуды хлынула волной. Мне
приходилось видеть убитых, прокуратор, на своем веку!
-- Так что он, конечно, не встанет?
-- Нет, прокуратор, он встанет, -- ответил, улыбаясь философски,
Афраний, -- когда труба мессии, которого здесь ожидают, прозвучит над ним.
Но ранее он не встанет!
-- Довольно, Афраний. Этот вопрос ясен. Перейдем к погребению.
-- Казненные погребены, прокуратор.
-- О Афраний, отдать вас под суд было бы преступлением. Вы достойны
высочайшей награды. Как было?
Афраний начал рассказывать и рассказал, что в то время, как он
занимался делом Иуды, команда тайной стражи, руководимая его помощником,
достигла холма, когда наступил вечер. Одного тела на верхушке она не
обнаружила. Пилат вздрогнул, сказал хрипло:
-- Ах, как же я этого не предвидел!
-- Не стоит беспокоиться, прокуратор, -- сказал Афраний и продолжал
повествовать: -- Тела Дисмаса и Гестаса с выклеванными хищными птицами
глазами подняли и тотчас же бросились на поиски третьего тела. Его
обнаружили в очень скором времени. Некий человек...
-- Левий Матвей, -- не вопросительно, а скорее утвердительно сказал
Пилат.
-- Да, прокуратор...
Левий Матвей прятался в пещере на северном склоне Лысого Черепа,
дожидаясь тьмы. Голое тело Иешуа Га-Ноцри было с ним. Когда стража вошла в
пещеру с факелом, Левий впал в отчаяние и злобу. Он кричал о том, что не
совершил никакого преступления и что всякий человек, согласно закону, имеет
право похоронить казненного преступника, если пожелает. Левий Матвей
говорил, что не хочет расстаться с этим телом. Он был возбужден, выкрикивал
что-то бессвязное, то просил, то угрожал и проклинал...
-- Его пришлось схватить? -- мрачно спросил Пилат.
-- Нет, прокуратор, нет, -- очень успокоительно ответил Афраний, --
дерзкого безумца удалось успокоить, объяснив, что тело будет погребено.
Левий, осмыслив сказанное, утих, но заявил, что он никуда не уйдет и
желает участвовать в погребении. Он сказал, что не уйдет, даже если его
начнут убивать, и даже предлагал для этой цели хлебный нож, который был с
ним.
-- Его прогнали? -- сдавленным голосом спросил Пилат.
-- Нет, прокуратор, нет. Мой помощник разрешил ему участвовать в
погребении.
-- Кто из ваших помощников руководил этим? -- спросил Пилат.
-- Толмай, -- ответил Афраний и прибавил в тревоге: -- Может быть, он
допустил ошибку?
-- Продолжайте, -- ответил Пилат, -- ошибки не было. Я вообще начинаю
немного теряться, Афраний, я, по-видимому, имею дело с человеком, который
никогда не делает ошибок. Этот человек -- вы.
Левия Матвея взяли в повозку вместе с телами казненных и часа через два
достигли пустынного ущелья к северу от Ершалаима. Там команда, работая
посменно, в течение часа выкопала глубокую яму и в ней похоронила всех трех
казненных.
-- Обнаженными?
-- Нет, прокуратор, -- команда взяла с собой для этой цели хитоны. На
пальцы погребаемым были надеты кольца. Иешуа с одной нарезкой, Дисмасу с
двумя и Гестасу с тремя. Яма закрыта, завалена камнями. Опознавательный знак
Толмаю известен.
-- Ах, если б я мог предвидеть! -- морщась, заговорил Пилат. -- Ведь
мне нужно было бы повидать этого Левия Матвея...
-- Он здесь, прокуратор!
Пилат, широко расширив глаза, глядел некоторое время на Афрания, а
потом сказал так:
-- Благодарю вас за все, что сделано по этому делу. Прошу вас завтра
прислать ко мне Толмая, объявив ему заранее, что я доволен им, а вас,
Афраний, -- тут прокуратор вынул из кармана пояса, лежавшего на столе,
перстень и подал его начальнику тайной службы, -- прошу принять это на
память.
Афраний поклонился, молвив:
-- Большая честь, прокуратор.
-- Команде, производившей погребение, прошу выдать награды. Сыщикам,
упустившим Иуду, выговор. А Левия Матвея сейчас ко мне. Мне нужны
подробности по делу Иешуа.
-- Слушаю, прокуратор, -- ответил Афраний и стал отступать и кланяться,
а прокуратор хлопнул в ладоши и закричал:
-- Ко мне, сюда! Светильник в колоннаду!
Афраний уже уходил в сад, а за спиною Пилата в руках слуг уже мелькали
огни. Три светильника на столе оказались перед прокуратором, и лунная ночь
тотчас отступила в сад, как будто Афраний увел ее с собою. Вместо Афрания на
балкон вступил неизвестный маленький и тощий человек рядом с гигантом
кентурионом. Этот второй, поймав взгляд прокуратора, тотчас отступил в сад и
скрылся.
Прокуратор изучал пришедшего человека жадными и немного испуганными
глазами. Так смотрят на того, о ком слышали много, о ком и сами думали и кто
наконец появился.
Пришедший человек, лет под сорок, был черен, оборван, покрыт засохшей
грязью, смотрел по-волчьи, исподлобья. Словом, он был очень непригляден и
скорее всего походил на городского нищего, каких много толчется на террасах
храма или на базарах шумного и грязного Нижнего Города.
Молчание продолжалось долго, и нарушено оно было странным поведением
приведенного к Пилату. Он изменился в лице, шатнулся и, если бы не ухватился
грязной рукой за край стола, упал бы.
-- Что с тобой? -- спросил его Пилат.
-- Ничего, -- ответил Левий Матвей и сделал такое движение, как будто
что-то проглотил. Тощая, голая, грязная шея его взбухла и опять опала.
-- Что с тобою, отвечай, -- повторил Пилат.
-- Я устал, -- ответил Левий и мрачно поглядел в пол.
-- Сядь, -- молвил Пилат и указал на кресло.
Левий недоверчиво поглядел на прокуратора, двинулся к креслу, испуганно
покосился на золотые ручки и сел не в кресло, а рядом с ним, на пол.
-- Объясни, почему не сел в кресло? -- спросил Пилат.
-- Я грязный, я его запачкаю, -- сказал Левий, глядя в землю.
-- Сейчас тебе дадут поесть.
-- Я не хочу есть, -- ответил Левий.
-- Зачем же лгать? -- спросил тихо Пилат, -- ты ведь не ел целый день,
а может быть, и больше. Ну, хорошо, не ешь. Я призвал тебя, чтобы ты показал
мне нож, который был у тебя.
-- Солдаты отняли его у меня, когда вводили сюда, -- сказал Левий и
добавил мрачно: -- Вы мне его верните, мне его надо отдать хозяину, я его
украл.
-- Зачем?
-- Чтобы веревки перерезать, -- ответил Левий.
-- Марк! -- крикнул прокуратор, и кентурион вступил под колонны. -- Нож
его мне дайте.
Кентурион вынул из одного из двух чехлов на поясе грязный хлебный нож и
подал его прокуратору, а сам удалился.
-- А у кого взял нож?
-- В хлебной лавке у Хевронских ворот, как войдешь в город, сейчас же
налево.
Пилат поглядел на широкое лезвие, попробовал пальцем остер ли нож
зачем-то и сказал:
-- Насчет ножа не беспокойся, нож вернут в лавку. А теперь мне нужно
второе: покажи хартию, которую ты носишь с собой и где записаны слова Иешуа.
Левий с ненавистью поглядел на Пилата и улыбнулся столь недоброй
улыбкой, что лицо его обезобразилось совершенно.
-- Все хотите отнять? И последнее, что имею? -- спросил он.
-- Я не сказал тебе -- отдай, -- ответил Пилат, -- я сказал -- покажи.
Левий порылся за пазухой и вынул свиток пергамента. Пилат взял его,
развернул, расстелил между огнями и, щурясь, стал изучать малоразборчивые
чернильные знаки. Трудно было понять эти корявые строчки, и Пилат морщился и
склонялся к самому пергаменту, водил пальцем по строчкам. Ему удалось
все-таки разобрать, что записанное представляет собой несвязную цепь
каких-то изречений, каких-то дат, хозяйственных заметок и поэтических
отрывков. Кое-что Пилат прочел: "Смерти нет... Вчера мы ели сладкие весенние
баккуроты..."
Гримасничая от напряжения, Пилат щурился, читал: "Мы увидим чистую реку
воды жизни... Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный
кристалл..."
Тут Пилат вздрогнул. В последних строчках пергамента он разобрал слова:
"...большего порока... трусость".
Пилат свернул пергамент и резким движением подал его Левию.
-- Возьми, -- сказал он и, помолчав, прибавил: -- Ты, как я вижу,
книжный человек, и незачем тебе, одинокому, ходить в нищей одежде без
пристанища. У меня в Кесарии есть большая библиотека, я очень богат и хочу
взять тебя на службу. Ты будешь разбирать и хранить папирусы, будешь сыт и
одет.
Левий встал и ответил:
-- Нет, я не хочу.
-- Почему? -- темнея лицом, спросил прокуратор, -- я тебе неприятен, ты
меня боишься?
Та же плохая улыбка исказила лицо Левия, и он сказал:
-- Нет, потому что ты будешь меня бояться. Тебе не очень-то легко будет
смотреть мне в лицо после того, как ты его убил.
-- Молчи, -- ответил Пилат, -- возьми денег.
Левий отрицательно покачал головой, а прокуратор продолжал:
-- Ты, я знаю, считаешь себя учеником Иешуа, но я тебе скажу, что ты не
усвоил ничего из того, чему он тебя учил. Ибо, если бы это было так, ты
обязательно взял бы у меня что-нибудь. Имей в виду, что он перед смертью
сказал, что он никого не винит, -- Пилат значительно поднял палец, лицо
Пилата дергалось. -- И сам он непременно взял бы что-нибудь. Ты жесток, а
тот жестоким не был. Куда ты пойдешь?
Левий вдруг приблизился к столу, уперся в него обеими руками и, глядя
горящими глазами на прокуратора, зашептал ему:
-- Ты, игемон, знай, что я в Ершалаиме зарежу одного человека. Мне
хочется тебе это сказать, чтобы ты знал, что крови еще будет.
-- Я тоже знаю, что она еще будет, -- ответил Пилат, -- своими словами
ты меня не удивил. Ты, конечно, хочешь зарезать меня?
-- Тебя зарезать мне не удастся, -- ответил Левий, оскалившись и
улыбаясь, -- я не такой глупый человек, чтобы на это рассчитывать, но я
зарежу Иуду из Кириафа, я этому посвящу остаток жизни.
Тут наслаждение выразилось в глазах прокуратора, и он, поманив к себе
пальцем поближе Левия Матвея, сказал:
-- Это тебе сделать не удастся, ты себя не беспокой. Иуду этой ночью
уже зарезали.
Левий отпрыгнул от стола, дико озираясь, и выкрикнул:
-- Кто это сделал?
-- Не будь ревнив, -- оскалясь, ответил Пилат и потер руки, -- я боюсь,
что были поклонники у него и кроме тебя.
-- Кто это сделал? -- шепотом повторил Левий.
Пилат ответил ему:
-- Это сделал я.
Левий открыл рот, дико поглядел на прокуратора, а тот сказал:
-- Этого, конечно, маловато, сделанного, но все-таки это сделал я. -- И
прибавил: -- Ну, а теперь возьмешь что-нибудь?
Левий подумал, стал смягчаться и, наконец, сказал:
-- Вели мне дать кусочек чистого пергамента.
Прошел час. Левия не было во дворце. Теперь тишину рассвета нарушал
только тихий шум шагов часовых в саду. Луна быстро выцветала, на другом краю
неба было видно беловатое пятнышко утренней звезды. Светильники давным-давно
погасли. На ложе лежал прокуратор. Подложив руку под щеку, он спал и дышал
беззвучно. Рядом с ним спал Банга.
Так встретил рассвет пятнадцатого нисана пятый прокуратор Иудеи Понтий
Пилат.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 09:31, 22.09.2008
Глава 27. Конец квартиры N 50




Когда Маргарита дошла до последних слов главы "...Так встретил рассвет
пятнадцатого нисана пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат", -- наступило утро.
Слышно было, как во дворике в ветвях ветлы и липы вели веселый,
возбужденный утренний разговор воробьи.
Маргарита поднялась с кресла, потянулась и только теперь ощутила, как
изломано ее тело и как хочет она спать. Интересно отметить, что душа
Маргариты находилась в полном порядке. Мысли ее не были в разброде, ее
совершенно не потрясало то, что она провела ночь сверхъестественно. Ее не
волновали воспоминания о том, что она была на балу у сатаны, что каким-то
чудом мастер был возвращен к ней, что из пепла возник роман, что опять все
оказалось на своем месте в подвале в переулке, откуда был изгнан ябедник
Алоизий Могарыч. Словом, знакомство с Воландом не принесло ей никакого
психического ущерба. Все было так, как будто так и должно быть. Она пошла в
соседнюю комнату, убедилась в том, что мастер спит крепким и спокойным сном,
погасила ненужную настольную лампу и сама протянулась под противоположной
стеной на диванчике, покрытом старой разорванной простыней. Через минуту она
спала, и никаких снов в то утро она не видела. Молчали комнаты в подвале,
молчал весь маленький домишко застройщика, и тихо было в глухом переулке.
Но в это время, то есть на рассвете субботы, не спал целый этаж в одном
из московских учреждений, и окна в нем, выходящие на залитую асфальтом
большую площадь, которую специальные машины, медленно разъезжая с гудением,
чистили щетками, светились полным светом, прорезавшим свет восходящего
солнца.
Весь этаж был занят следствием по делу Воланда, и лампы всю ночь горели
в десяти кабинетах.
Собственно говоря, дело стало ясно уже со вчерашнего дня, пятницы,
когда пришлось закрыть Варьете вследствие исчезновения его администрации и
всяких безобразий, происшедших накануне во время знаменитого сеанса черной
магии. Но дело в том, что все время и непрерывно поступал в бессонный этаж
все новый и новый материал.
Теперь следствию по этому странному делу, отдающему совершенно
явственной чертовщиной, да еще с примесью каких-то гипнотических фокусов и
совершенно отчетливой уголовщины, надлежало все разносторонние и путанные
события, происшедшие в разных местах Москвы, слепить в единый ком.
Первый, кому пришлось побывать в светящемся электричеством бессонном
этаже, был Аркадий Аполлонович Семплеяров, председатель акустической
комиссии.
После обеда в пятницу в квартире его, помещающейся в доме у каменного
моста, раздался звонок, и мужской голос попросил к телефону Аркадия
Аполлоновича. Подошедшая к телефону супруга Аркадия Аполлоновича ответила
мрачно, что Аркадий Аполлонович нездоров, лег почивать, и подойти к аппарату
не может. Однако Аркадию Аполлоновичу подойти к аппарату все-таки пришлось.
На вопрос о том, откуда спрашивают Аркадия Аполлоновича, голос в телефоне
очень коротко ответил откуда.
-- Сию секунду... сейчас... сию минуту... -- пролепетала обычно очень
надменная супруга председателя акустической комиссии и как стрела полетела в
спальню подымать Аркадия Аполлоновича с ложа, на котором тот лежал,
испытывая адские терзания при воспоминании о вчерашнем сеансе и ночном
скандале, сопровождавшем изгнание из квартиры саратовской его племянницы.
Правда, не через секунду, но даже и не через минуту, а через четверть
минуты Аркадий Аполлонович в одной туфле на левой ноге, в одном белье, уже
был у аппарата, лепеча в него:
-- Да, это я... Слушаю, слушаю...
Супруга его, на эти мгновения забывшая все омерзительные преступления
против верности, в которых несчастный Аркадий Аполлонович был уличен, с
испуганным лицом высовывалась в дверь коридора, тыкала туфлей в воздух и
шептала:
-- Туфлю надень, туфлю... Ноги простудишь, -- на что Аркадий
Аполлонович, отмахиваясь от жены босой ногой и делая ей зверские глаза,
бормотал в телефон:
-- Да, да, да, как же, я понимаю... Сейчас выезжаю.
Весь вечер Аркадий Аполлонович провел в том самом этаже, где велось
следствие. Разговор был тягостный, неприятнейший был разговор, ибо пришлось
с совершеннейшей откровенностью рассказывать не только об этом паскудном
сеансе и драке в ложе, но попутно, что было действительно необходимо, и про
Милицу Андреевну Покобатько с Елоховской улицы, и про саратовскую
племянницу, и про многое еще, о чем рассказы приносили Аркадию Аполлоновичу
невыразимые муки.
Само собой разумеется, что показания Аркадия Аполлоновича,
интеллигентного и культурного человека, бывшего свидетелем безобразного
сеанса, свидетеля толкового и квалифицированного, который прекрасно описал и
самого таинственного мага в маске, и двух его негодяев-помощников, который
прекрасно запомнил, что фамилия мага именно Воланд, -- значительно подвинули
следствие вперед. Сопоставление же показаний Аркадия Аполлоновича с
показаниями других, в числе которых были некоторые дамы, пострадавшие после
сеанса (та, в фиолетовом белье, поразившая Римского, и, увы, многие другие),
и курьер Карпов, который был посылаем в квартиру N 50 на Садовую улицу, --
собственно, сразу установило то место, где надлежит искать виновника всех
этих приключений.
В квартире N 50 побывали, и не раз, и не только осматривали ее
чрезвычайно тщательно, но и выстукивали стены в ней, осматривали каминные
дымоходы, искали тайников. Однако все эти мероприятия никакого результата не
дали, и ни в один из приездов в квартиру в ней никого обнаружить не удалось,
хотя и совершенно понятно было, что в квартире кто-то есть, несмотря на то,
что все лица, которым так или иначе надлежало ведать вопросами о прибывающих
в Москву иностранных артистах, решительно и категорически утверждали, что
никакого черного мага Воланда в Москве нет и быть не может.
Решительно нигде он не зарегистрировался при приезде, никому не
предъявлял своего паспорта или иных каких-либо бумаг, контрактов и
договоров, и никто о нем ничего не слыхал! Заведующий программным отделением
зрелищной комиссии Китайцев клялся и божился, что никакой программы
представления никакого Воланда пропавший Степа Лиходеев ему на утверждение
не присылал и ничего о приезде такого Воланда Китайцеву не телефонировал.
Так что ему, Китайцеву, совершенно непонятно и неизвестно, каким образом в
Варьете Степа мог допустить подобный сеанс. Когда же говорили, что Аркадий
Аполлонович своими глазами видел этого мага на сеансе, Китайцев только
разводил руками и поднимал глаза к небу. И уж по глазам Китайцева можно было
видеть и смело сказать, что он чист, как хрусталь.
Тот самый Прохор Петрович, председатель главной зрелищной комиссии...
Кстати: он вернулся в свой костюм немедленно после того, как милиция
вошла в его кабинет, к исступленной радости Анны Ричардовны и к великому
недоумению зря потревоженной милиции. Еще кстати: вернувшись на свое место,
в свой серый полосатый костюм, Прохор Петрович совершенно одобрил все
резолюции, которые костюм наложил во время его кратковременного отсутствия.
...так вот, тот самый Прохор Петрович решительнейшим образом ничего не
знал ни о каком Воланде.
Выходило что-то, воля ваша, несусветное: тысячи зрителей, весь состав
Варьете, наконец, Семплеяров Аркадий Аполлонович, наиобразованнейший
человек, видели этого мага, равно как и треклятых его ассистентов, а между
тем нигде его найти никакой возможности нету. Что же, позвольте вас
спросить: он провалился, что ли, сквозь землю тотчас после своего
отвратительного сеанса или же, как утверждают некоторые, вовсе не приезжал в
Москву? Но если допустить первое, то несомненно, что, проваливаясь, он
прихватил с собой всю головку администрации Варьете, а если второе, то не
выходит ли, что сама администрация злосчастного театра, учинив
предварительно какую-то пакость (вспомните только разбитое окно в кабинете и
поведение Тузабубен!), бесследно скрылась из Москвы.
Надо отдать справедливость тому, кто возглавлял следствие. Пропавшего
Римского разыскали с изумляющей быстротой. Стоило только сопоставить
поведение Тузабубен у таксомоторной стоянки возле кинематографа с некоторыми
датами времени, вроде того, когда кончился сеанс и когда именно мог
исчезнуть Римский, чтобы немедленно дать телеграмму в Ленинград. Через час
пришел ответ (к вечеру пятницы), что Римский обнаружен в номере четыреста
двенадцатом гостиницы "Астория", в четвертом этаже, рядом с номером, где
остановился заведующий репертуаром одного из московских театров,
гастролировавших в то время в Ленинграде, в том самом номере, где, как
известно, серо-голубая мебель с золотом и прекрасное ванное отделение.
Обнаруженный прячущимся в платяном шкафу четыреста двенадцатого номера
"Астории" Римский был немедленно арестован и допрошен в Ленинграде же. После
чего в Москву пришла телеграмма, извещающая о том, что финдиректор Варьете
оказался в состоянии невменяемости, что на вопросы он путных ответов не дает
или не желает давать и просит только об одном, чтобы его спрятали в
бронированную камеру и приставили к нему вооруженную охрану. Из Москвы
телеграммой было приказано Римского под охраной доставить в Москву,
вследствие чего Римский в пятницу вечером и выехал под такой охраной с
вечерним поездом.
К вечеру же пятницы нашли и след Лиходеева. Во все города были
разосланы телеграммы с запросами о Лиходееве, и из Ялты был получен ответ,
что Лиходеев был в Ялте, но вылетел на аэроплане в Москву.
Единственно, чей след не удалось поймать, это след Варенухи. Известный
всей решительно Москве знаменитый театральный администратор канул как в
воду.
Тем временем пришлось возиться с происшествиями и в других местах
Москвы, вне театра Варьете. Пришлось разъяснять необыкновенный случай с
поющими "Славное море" служащими (кстати: профессору Стравинскому удалось их
привести в порядок в течение двух часов времени путем каких-то впрыскиваний
под кожу), с лицами, предъявлявшими другим лицам или учреждениям под видом
денег черт знает что, а также с лицами, пострадавшими от таких предъявлений.
Как само собой понятно, самым скандальным и неразрешимым из всех этих
случаев был случай похищения головы покойного литератора Берлиоза прямо из
гроба в Грибоедовском зале, произведенного среди бела дня.
Двенадцать человек осуществляли следствие, собирая, как на спицу,
окаянные петли этого сложного дела, разбросавшиеся по всей Москве.
Один из следователей прибыл в клинику профессора Стравинского и первым
долгом попросил предъявить ему список тех лиц, которые поступили в клинику в
течение последних трех дней. Таким образом, были обнаружены Никанор Иванович
Босой и несчастный конферансье, которому отрывали голову. Ими, впрочем,
занимались мало. Теперь уж легко было установить, что эти двое стали
жертвами одной и той же шайки, возглавляемой этим таинственным магом. Но вот
Иван Николаевич Бездомный следователя заинтересовал чрезвычайно.
Дверь Иванушкиной комнаты N 117 отворилась под вечер пятницы, и в
комнату вошел молодой, круглолицый, спокойный и мягкий в обращении человек,
совсем непохожий на следователя, и тем не менее один из лучших следователей
Москвы. Он увидел лежащего на кровати, побледневшего и осунувшегося молодого
человека, с глазами, в которых читалось отсутствие интереса к происходящему
вокруг, с глазами, то обращающимися куда-то вдаль, поверх окружающего, то
внутрь самого молодого человека.
Следователь ласково представился и сказал, что зашел к Ивану
Николаевичу потолковать о позавчерашних происшествиях на Патриарших прудах.
О, как торжествовал бы Иван, если бы следователь явился к нему
пораньше, хотя бы, скажем, в ночь на четверг, когда Иван буйно и страстно
добивался того, чтобы выслушали его рассказ о Патриарших прудах. Теперь
сбылось его мечтание помочь поймать консультанта, ему не нужно было ни за
кем уже бегать, к нему самому пришли именно затем, чтобы выслушать его
повесть о том, что произошло в среду вечером.
Но, увы, Иванушка совершенно изменился за то время, что прошло с
момента гибели Берлиоза. Он был готов охотно и вежливо отвечать на все
вопросы следователя, но равнодушие чувствовалось и во взгляде Ивана, и в его
интонациях. Поэта больше не трогала судьба Берлиоза.
Перед приходом следователя Иванушка дремал лежа, и перед ним проходили
некоторые видения. Так, он видел город странный, непонятный, несуществующий,
с глыбами мрамора, источенными колоннадами, со сверкающими на солнце
крышами, с черной мрачной и безжалостной башней Антония, со дворцом на
западном холме, погруженным до крыш почти в тропическую зелень сада, с
бронзовыми, горящими в закате статуями над этой зеленью, он видел идущие под
стенами древнего города римские, закованные в броню, кентурии.
В дремоте перед Иваном являлся неподвижный в кресле человек, бритый, с
издерганным желтым лицом, человек в белой мантии с красной подбивкой,
ненавистно глядящий в пышный и чужой сад. Видел Иван и безлесый желтый холм
с опустевшими столбами с перекладинами.
А происшедшее на Патриарших прудах поэта Ивана Бездомного более не
интересовало.
-- Скажите, Иван Николаевич, а вы-то сами как далеко были от турникета,
когда Берлиоз свалился под трамвай?
Чуть заметная равнодушная усмешка почему-то тронула губы Ивана, и он
ответил:
-- Я был далеко.
-- А этот клетчатый был возле самого турникета?
-- Нет, он сидел на скамеечке невдалеке.
-- Вы хорошо помните, что он не подходил к турникету в тот момент,
когда Берлиоз упал?
-- Помню. Не подходил. Он развалившись сидел.
Эти вопросы были последними вопросами следователя. После них он встал,
протянул руку Иванушке, пожелал скорее поправиться и выразил надежду, что
вскорости вновь будет читать его стихи.
-- Нет, -- тихо ответил Иван, -- я больше стихов писать не буду.
Следователь вежливо усмехнулся, позволил себе выразить уверенность в
том, что поэт сейчас в состоянии некоторой депрессии, но что скоро это
пройдет.
-- Нет, -- отозвался Иван, глядя не на следователя, а вдаль, на
гаснущий небосклон, -- это у меня никогда не пройдет. Стихи, которые я
писал, -- плохие стихи, и я теперь это понял.
Следователь ушел от Иванушки, получив весьма важный материал. Идя по
нитке событий с конца к началу, наконец удалось добраться до того истока, от
которого пошли все события. Следователь не сомневался в том, что эти события
начались с убийства на Патриарших. Конечно, ни Иванушка, ни этот клетчатый
не толкали под трамвай несчастного председателя МАССОЛИТа, физически, так
сказать, его падению под колеса не способствовал никто. Но следователь был
уверен в том, что Берлиоз бросился под трамвай (или свалился под него),
будучи загипнотизированным.
Да, материалу было уже много, и было известно уже, кого и где ловить.
Да дело-то в том, что поймать-то никаким образом нельзя было. В трижды
проклятой квартире N 50, несомненно, надо повторить, кто-то был. По временам
эта квартира отвечала то трескучим, то гнусавым голосом на телефонные
звонки, иногда в квартире открывали окно, более того, из нее слышались звуки
патефона. А между тем всякий раз, как в нее направлялись, решительно никого
в ней не оказывалось. А были там уже не раз, и в разное время суток. И мало
этого, по квартире проходили с сетью, проверяя все углы. Квартира была давно
уже под подозрением. Охраняли не только тот путь, что вел во двор через
подворотню, но и черный ход; мало этого, на крыше у дымовых труб была
поставлена охрана. Да, квартира N 50 пошаливала, а поделать с этим ничего
нельзя было.
Так дело тянулось до полуночи с пятницы на субботу, когда барон
Майгель, одетый в вечернее платье и лакированные туфли, торжественно
проследовал в квартиру N 50 в качестве гостя. Слышно было, как барона
впустили в квартиру, ровно через десять минут после этого, без всяких
звонков, квартиру посетили, но не только хозяев в ней не нашли, а, что было
уж совсем диковинно, не обнаружили в ней и признаков барона Майгеля.
Так вот, как и было сказано, дело тянулось таким образом до субботнего
рассвета. Тут прибавились новые и очень интересные данные. На московском
аэродроме совершил посадку шестиместный пассажирский самолет, прилетевший из
Крыма. Среди других пассажиров из него высадился один очень странный
пассажир. Это был молодой гражданин, дико заросший щетиною, дня три не
мывшийся, с воспаленными и испуганными глазами, без багажа и одетый
несколько причудливо. Гражданин был в папахе, в бурке поверх ночной сорочки
и синих ночных кожаных новеньких, только что купленных туфлях. Лишь только
он отделился от лесенки, по которой спускались из кабины самолета, к нему
подошли. Этого гражданина уже ждали, и через некоторое время незабвенный
директор Варьете, Степан Богданович Лиходеев, предстал перед следствием. Он
подсыпал новых данных. Теперь стало ясно, что Воланд проник в Варьете под
видом артиста, загипнотизировав Степу Лиходеева, а затем ухитрился выбросить
этого же Степу вон из Москвы за бог знает какое количество километров.
Материалу, таким образом, прибавилось, но легче от этого не стало, а,
пожалуй, стало даже чуть-чуть потяжелее, ибо очевидным становилось, что
овладеть такой личностью, которая проделывает штуки вроде той, жертвой
которой стал Степан Богданович, будет не так-то легко. Между прочим,
Лиходеев, по собственной его просьбе, был заключен в надежную камеру, и
перед следствием предстал Варенуха, только что арестованный на своей
квартире, в которую он вернулся после безвестного отсутствия в течение почти
двух суток.
Несмотря на данное Азазелло обещание больше не лгать, администратор
начал именно со лжи. Хотя, впрочем, за это очень строго его судить нельзя.
Ведь Азазелло запретил ему лгать и хамить по телефону, а в данном случае
администратор разговаривал без содействия этого аппарата. Блуждая глазами,
Иван Савельевич заявлял, что днем в четверг он у себя в кабинете в Варьете в
одиночку напился пьяным, после чего куда-то пошел, а куда -- не помнит,
где-то еще пил старку, а где -- не помнит, где-то валялся под забором, а где
-- не помнит опять-таки. Лишь после того, как администратору сказали, что он
своим поведением, глупым и безрассудным, мешает следствию по важному делу и
за это, конечно, будет отвечать, Варенуха разрыдался и зашептал дрожащим
голосом и озираясь, что он врет исключительно из страха, опасаясь мести
Воландовской шайки, в руках которой он уже побывал, и что он просит, молит,
жаждет быть запертым в бронированную камеру.
-- Тьфу ты черт! Вот далась им эта бронированная камера, -- проворчал
один из ведущих следствие.
-- Их сильно напугали эти негодяи, -- сказал тот следователь, что
побывал у Иванушки.
Варенуху успокоили, как умели, сказали, что охранят его и без всякой
камеры, и тут же выяснилось, что никакой старки он под забором не пил, а что
били его двое, один клыкастый и рыжий, а другой толстяк...
-- Ах, похожий на кота?
-- Да, да, да, -- шептал, замирая от страху и ежесекундно оглядываясь,
администратор и выкладывал дальнейшие подробности того, как он
просуществовал около двух дней в квартире N 50 в качестве вампира-наводчика,
едва не ставшего причиною гибели финдиректора Римского...
В это время вводили Римского, привезенного в Ленинградском поезде.
Однако этот трясущийся от страху, психически расстроенный седой старик, в
котором очень трудно было узнать прежнего финдиректора, ни за что не хотел
говорить правду и оказался в этом смысле очень упорен. Римский утверждал,
что никакой Геллы в окне у себя в кабинете ночью он не видел, равно как и
Варенухи, а просто ему сделалось дурно и в беспамятстве он уехал в
Ленинград. Нечего и говорить, что свои показания больной финдиректор
закончил просьбой о заключении его в бронированную камеру.
Аннушка была арестована в то время, когда производила попытку вручить
кассирше в универмаге на Арбате десятидолларовую бумажку. Рассказ Аннушки о
вылетающих из окна дома на Садовой людях и о подковке, которую Аннушка, по
ее словам, подняла для того, чтобы предъявить в милицию, был выслушан
внимательно.
-- Подковка действительно была золотая с бриллиантами? -- спрашивали
Аннушку.
-- Мне ли бриллиантов не знать, -- отвечала Аннушка.
-- Но дал-то он вам червонцы, как вы говорите?
-- Мне ли червонцев не знать, -- отвечала Аннушка.
-- Ну, а когда же они в доллары-то превратились?
-- Ничего не знаю, какие такие доллары, и не видела я никаких долларов,
-- визгливо отвечала Аннушка, -- мы в своем праве! Нам дали награду, мы на
нее ситец покупаем... -- и тут понесла околесину о том, что она не отвечает
за домоуправление, которое завело на пятом этаже нечистую силу, от которой
житья нету.
Тут следователь замахал на Аннушку пером, потому что она порядком всем
надоела, и написал ей пропуск вон на зеленой бумажке, после чего, к общему
удовольствию, Аннушка исчезла из здания.
Потом вереницей пошел целый ряд людей, и в числе их -- Николай
Иванович, только что арестованный исключительно по глупости своей ревнивой
супруги, давшей знать в милицию под утро о том, что ее муж пропал. Николай
Иванович не очень удивил следствие, выложив на стол шутовское удостоверение
о том, что он провел время на балу у сатаны. В своих рассказах, как он возил
по воздуху на себе голую домработницу Маргариты Николаевны куда-то ко всем
чертям на реку купаться и о предшествующем этому появлении в окне обнаженной
Маргариты Николаевны, Николай Иванович несколько отступил от истины. Так,
например, он не счел нужным упомянуть о том, что он явился в спальню с
выброшенной сорочкой в руках и что называл Наташу Венерой. По его словам
выходило, что Наташа вылетела из окна, оседлала его и повлекла вон из
Москвы...
-- Повинуясь насилию, вынужден был подчиниться, -- рассказывал Николай
Иванович и закончил свои россказни просьбой ни словом не сообщать об этом
его супруге. Что и было ему обещано.
Показание Николая Ивановича дало возможность установить, что Маргарита
Николаевна, а равно также и ее домработница Наташа исчезли без всякого
следа. Были приняты меры к тому, чтобы их разыскать.
Так не прекращающимся ни на секунду следствием и ознаменовалось утро
субботнего дня. В городе в это время возникали и расплывались совершенно
невозможные слухи, в которых крошечная доля правды была изукрашена пышнейшим
враньем. Говорили о том, что был сеанс в Варьете, после коего все две тысячи
зрителей выскочили на улицу в чем мать родила, что накрыли типографию
фальшивых бумажек волшебного типа на Садовой улице, что какая-то шайка
украла пятерых заведующих в секторе развлечений, но что милиция их сейчас же
всех нашла, и многое еще, чего даже повторять не хочется.
Между тем время приближалось к обеду, и тогда там, где велось
следствие, раздался телефонный звонок. С Садовой сообщали, что проклятая
квартира опять подала признаки жизни в ней. Было сказано, что в ней
открывали окна изнутри, что доносились из нее звуки пианино и пения и что в
окне видели сидящего на подоконнике и греющегося на солнце черного кота.
Около четырех часов жаркого дня большая компания мужчин, одетых в
штатское, высадилась из трех машин, несколько не доезжая до дома N 302-бис
по Садовой улице. Тут приехавшая большая группа разделилась на две
маленьких, причем одна прошла через подворотню дома и двор прямо в шестое
парадное, а другая открыла обычно заколоченную маленькую дверку, ведущую на
черный ход, и обе стали подниматься по разным лестницам к квартире N 50.
В это время Коровьев и Азазелло, причем Коровьев в обычном своем
наряде, а вовсе не во фрачном праздничном, сидели в столовой квартиры,
доканчивая завтрак. Воланд, по своему обыкновению, находился в спальне, а
где был кот -- неизвестно. Но судя по грохоту кастрюль, доносившемуся из
кухни, можно было допустить, что Бегемот находится именно там, валяя дурака,
по своему обыкновению.
-- А что это за шаги такие на лестнице? -- спросил Коровьев, поигрывая
ложечкой в чашке с черным кофе.
-- А это нас арестовывать идут, -- ответил Азазелло и выпил стопочку
коньяку.
-- А, ну-ну, -- ответил на это Коровьев.
Подымающиеся по парадной лестнице тем временем уже были на площадке
третьего этажа. Там двое каких-то водопроводчиков возились с гармоникой
парового отопления. Шедшие обменялись с водопроводчиками выразительным
взглядом.

-- Все дома, -- шепнул один из водопроводчиков, постукивая молотком по
трубе.
Тогда шедший впереди откровенно вынул из-под пальто черный маузер, а
другой, рядом с ним, -- отмычки. Вообще, шедшие в квартиру N 50 были
снаряжены как следует. У двух из них в карманах были тонкие, легко
разворачивающиеся шелковые сети. Еще у одного -- аркан, еще у одного --
марлевые маски и ампулы с хлороформом.
В одну секунду была открыта парадная дверь в квартиру N 50, и все
шедшие оказались в передней, а хлопнувшая в это время в кухне дверь
показала, что вторая группа с черного хода подошла также своевременно.
На этот раз, если и не полная, то все же какая-то удача была налицо. По
всем комнатам мгновенно рассыпались люди и нигде никого не нашли, но зато в
столовой обнаружили остатки только что, по-видимому, покинутого завтрака, а
в гостиной на каминной полке, рядом с хрустальным кувшином, сидел громадный
черный кот. Он держал в своих лапах примус.
В полном молчании вошедшие в гостиную созерцали этого кота в течение
довольно долгого времени.
-- М-да... действительно здорово, -- шепнул один из пришедших.
-- Не шалю, никого не трогаю, починяю примус, -- недружелюбно
насупившись, проговорил кот, -- и еще считаю долгом предупредить, что кот
древнее и неприкосновенное животное.
-- Исключительно чистая работа, -- шепнул один из вошедших, а другой
сказал громко и отчетливо:
-- Ну-с, неприкосновенный чревовещательский кот, пожалуйте сюда.
Развернулась и взвилась шелковая сеть, но бросавший ее, к полному
удивлению всех, промахнулся и захватил ею только кувшин, который со звоном
тут же и разбился.
-- Ремиз, -- заорал кот, -- ура! -- и тут он, отставив в сторону
примус, выхватил из-за спины браунинг. Он мигом навел его на ближайшего к
нему стоящего, но у того раньше, чем кот успел выстрелить, в руке полыхнуло
огнем, и вместе с выстрелом из маузера кот шлепнулся вниз головой с каминной
полки на пол, уронив браунинг и бросив примус.
-- Все кончено, -- слабым голосом сказал кот и томно раскинулся в
кровавой луже, -- отойдите от меня на секунду, дайте мне попрощаться с
землей. О мой друг Азазелло! -- простонал кот, истекая кровью, -- где ты? --
кот завел угасающие глаза по направлению к двери в столовую, -- ты не пришел
ко мне на помощь в момент неравного боя. Ты покинул бедного Бегемота,
променяв его на стакан -- правда, очень хорошего -- коньяку! Ну что же,
пусть моя смерть ляжет на твою совесть, а я завещаю тебе мой браунинг...
-- Сеть, сеть, сеть, -- беспокойно зашептали вокруг кота. Но сеть, черт
знает почему, зацепилась у кого-то в кармане и не полезла наружу.
-- Единственно, что может спасти смертельно раненного кота, --
проговорил кот, -- это глоток бензина... -- И, воспользовавшись
замешательством, он приложился к круглому отверстию в примусе и напился
бензину. Тотчас кровь из-под верхней левой лапы перестала струиться. Кот
вскочил живой и бодрый, ухватив примус под мышку, сиганул с ним обратно на
камин, а оттуда, раздирая обои, полез по стене и через секунды две оказался
высоко над вошедшими, сидящим на металлическом карнизе.
Вмиг руки вцепились в гардину и сорвали ее вместе с карнизом, отчего
солнце хлынуло в затененную комнату. Но ни жульнически выздоровевший кот, ни
примус не упали вниз. Кот, не расставаясь с примусом, ухитрился махнуть по
воздуху и вскочить на люстру, висящую в центре комнаты.
-- Стремянку! -- крикнули снизу.
-- Вызываю на дуэль! -- проорал кот, пролетая над головами на
качающейся люстре, и тут опять в лапах у него оказался браунинг, а примус он
пристроил между ветвями люстры. Кот прицелился и, летая, как маятник, над
головами пришедших, открыл по ним стрельбу. Грохот потряс квартиру. На пол
посыпались хрустальные осколки из люстры, треснуло звездами зеркало на
камине, полетела штукатурная пыль, запрыгали по полу отработанные гильзы,
полопались стекла в окнах, из простреленного примуса начало брызгать
бензином. Теперь уж не могло идти речи о том, чтобы взять кота живым, и
пришедшие метко и бешено стреляли ему в ответ из маузеров в голову, в живот,
в грудь и в спину. Стрельба вызвала панику на асфальте во дворе.
Но длилась эта стрельба очень недолго и сама собою стала затихать. Дело
в том, что ни коту, ни пришедшим она не причинила никакого вреда. Никто не
оказался не только убит, но даже ранен; все, в том числе и кот, остались
совершенно невредимыми. Кто-то из пришедших, чтобы это окончательно
проверить, выпустил штук пять в голову окаянному животному, и кот бойко
ответил целой обоймой. И то же самое -- никакого впечатления ни на кого это
не произвело. Кот покачивался в люстре, размахи которой все уменьшались, дуя
зачем-то в дуло браунинга и плюя себе на лапу. У стоящих внизу в молчании на
лицах появилось выражение полного недоумения. Это был единственный, или один
из единственных, случай, когда стрельба оказалась совершенно
недействительной. Можно было, конечно, допустить, что браунинг кота --
какой-нибудь игрушечный, но о маузерах пришедших этого уж никак нельзя было
сказать. Первая же рана кота, в чем уж, ясно, не было ни малейшего сомнения,
была не чем иным, как фокусом и свинским притворством, равно как и питье
бензина.
Сделали еще одну попытку добыть кота. Был брошен аркан, он зацепился за
одну из свечей, люстра сорвалась. Удар ее потряс, казалось, весь корпус
дома, но толку от этого не получилось. Присутствующих окатило осколками, а
кот перелетел по воздуху и уселся высоко под потолком на верхней части
золоченой рамы каминного зеркала. Он никуда не собирался удирать и даже,
наоборот, сидя в сравнительной безопасности, завел еще одну речь.
-- Я совершенно не понимаю, -- говорил он сверху, -- причин такого
резкого обращения со мной...
И тут эту речь в самом начале перебил неизвестно откуда послышавшийся
тяжелый низкий голос:
-- Что происходит в квартире? Мне мешают заниматься.
Другой, неприятный и, гнусавый голос отозвался:
-- Ну, конечно, Бегемот, черт его возьми!
Третий, дребезжащий, голос сказал:
-- Мессир! Суббота. Солнце склоняется. Нам пора.
-- Извините, не могу больше беседовать, -- сказал кот с зеркала, -- нам
пора. -- Он швырнул свой браунинг и выбил оба стекла в окне. Затем он
плеснул вниз бензином, и этот бензин сам собою вспыхнул, выбросив волну
пламени до самого потолка.
Загорелось как-то необыкновенно, быстро и сильно, как не бывает даже
при бензине. Сейчас же задымились обои, загорелась сорванная гардина на полу
и начали тлеть рамы в разбитых окнах. Кот спружинился, мяукнул, перемахнул с
зеркала на подоконник и скрылся за ним вместе со своим примусом. Снаружи
раздались выстрелы. Человек, сидящий на железной противопожарной лестнице на
уровне ювелиршиных окон, обстрелял кота, когда тот перелетал с подоконника
на подоконник, направляясь к угловой водосточной трубе дома, построенного,
как было сказано, покоем. По этой трубе кот взобрался на крышу.
Там его, к сожалению, также безрезультатно обстреляла охрана,
стерегущая дымовые трубы, и кот смылся в заходящем солнце, заливавшем город.
В квартире в это время вспыхнул паркет под ногами пришедших, и в огне,
на том месте, где валялся с притворной раной кот, показался, все более
густея, труп бывшего барона Майгеля с задранным кверху подбородком, со
стеклянными глазами. Вытащить его уже не было возможности. Прыгая по горящим
шашкам паркета, хлопая ладонями по дымящимся плечам и груди, бывшие в
гостиной отступали в кабинет и переднюю. Те, что были в столовой и спальне,
выбежали через коридор. Прибежали и те, что были в кухне, бросились в
переднюю. Гостиная уже была полна огнем и дымом. Кто-то на ходу успел
набрать телефонный номер пожарной части, коротко крикнуть в трубку:
-- Садовая, триста два-бис!
Больше задерживаться было нельзя. Пламя выхлестнуло в переднюю. Дышать
стало трудно.
Лишь только из разбитых окон заколдованной квартиры выбило первые
струйки дыма, во дворе послышались отчаянные человеческие крики:
-- Пожар, пожар, горим!
В разных квартирах дома люди стали кричать в телефоны:
-- Садовая! Садовая, триста два-бис!
В то время, как на Садовой послышались пугающие сердце колокольные
удары на быстро несущихся со всех частей города красных длинных машинах,
мечущиеся во дворе люди видели, как вместе с дымом из окна пятого этажа
вылетели три темных, как показалось, мужских силуэта и один силуэт
обнаженной женщины.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 09:33, 22.09.2008
Глава 28. Последние похождения Коровьева и Бегемота




Были ли эти силуэты или они только померещились пораженным страхом
жильцам злосчастного дома на Садовой, конечно, с точностью сказать нельзя.
Если они были, куда они непосредственно отправились, также не знает никто.
Где они разделились, мы также не можем сказать, но мы знаем, что примерно
через четверть часа после начала пожара на Садовой, у зеркальных дверей
торгсина на Смоленском рынке появился длинный гражданин в клетчатом костюме
и с ним черный крупный кот.
Ловко извиваясь среди прохожих, гражданин открыл наружную дверь
магазина. Но тут маленький, костлявый и крайне недоброжелательный швейцар
преградил ему путь и раздраженно сказал:
-- С котами нельзя.
-- Я извиняюсь, -- задребезжал длинный и приложил узловатую руку к уху,
как тугоухий, -- с котами, вы говорите? А где же вы видите кота?
Швейцар выпучил глаза, и было отчего: никакого кота у ног гражданина
уже не оказалось, а из-за плеча его вместо этого уже высовывался и порывался
в магазин толстяк в рваной кепке, действительно, немного смахивающий рожей
на кота. В руках у толстяка имелся примус.
Эта парочка посетителей почему-то не понравилась швейцару-мизантропу.
-- У нас только на валюту, -- прохрипел он, раздраженно глядя из-под
лохматых, как бы молью изъеденных, сивых бровей.
-- Дорогой мой, -- задребезжал длинный, сверкая глазом из разбитого
пенсне, -- а откуда вам известно, что у меня ее нет? Вы судите по костюму?
Никогда не делайте этого, драгоценнейший страж! Вы можете ошибиться, и
притом весьма крупно. Перечтите еще раз хотя бы историю знаменитого калифа
Гарун-аль-Рашида. Но в данном случае, откидывая эту историю временно в
сторону, я хочу сказать вам, что я нажалуюсь на вас заведующему и порасскажу
ему о вас таких вещей, что не пришлось бы вам покинуть ваш пост между
сверкающими зеркальными дверями.
-- У меня, может быть, полный примус валюты, -- запальчиво встрял в
разговор и котообразный толстяк, так и прущий в магазин. Сзади уже напирала
и сердилась публика. С ненавистью и сомнением глядя на диковинную парочку,
швейцар посторонился, и наши знакомые, Коровьев и Бегемот, очутились в
магазине.
Здесь они первым долгом осмотрелись, и затем звонким голосом, слышным
решительно во всех углах, Коровьев объявил:
-- Прекрасный магазин! Очень, очень хороший магазин!
Публика от прилавков обернулась и почему-то с изумлением поглядела на
говорившего, хотя хвалить магазин у того были все основания.
Сотни штук ситцу богатейших расцветок виднелись в полочных клетках. За
ними громоздились миткали и шифоны и сукна фрачные. В перспективу уходили
целые штабеля коробок с обувью, и несколько гражданок сидели на низеньких
стульчиках, имея правую ногу в старой, потрепанной туфле, а левую -- в новой
сверкающей лодочке, которой они и топали озабоченно в коврик. Где-то в
глубине за углом пели и играли патефоны.
Но, минуя все эти прелести, Коровьев и Бегемот направились прямо к
стыку гастрономического и кондитерского отделений. Здесь было очень
просторно, гражданки в платочках и беретиках не напирали на прилавки, как в
ситцевом отделении.
Низенький, совершенно квадратный человек, бритый до синевы, в роговых
очках, в новенькой шляпе, не измятой и без подтеков на ленте, в сиреневом
пальто и лайковых рыжих перчатках, стоял у прилавка и что-то повелительно
мычал. Продавец в чистом белом халате и синей шапочке обслуживал сиреневого
клиента. Острейшим ножом, очень похожим на нож, украденный Левием Матвеем,
он снимал с жирной плачущей розовой лососины ее похожую на змеиную с
серебристым отливом шкуру.
-- И это отделение великолепно, -- торжественно признал Коровьев, -- и
иностранец симпатичный, -- он благожелательно указал пальцем на сиреневую
спину.
-- Нет, Фагот, нет, -- задумчиво ответил Бегемот, -- ты, дружочек,
ошибаешься. В лице сиреневого джентльмена чего-то не хватает, по-моему.
Сиреневая спина вздрогнула, но, вероятно, случайно, ибо не мог же
иностранец понять то, что говорили по-русски Коровьев и его спутник.
-- Кароши? -- строго спрашивал сиреневый покупатель.
-- Мировая, -- отвечал продавец, кокетливо ковыряя острием ножа под
шкурой.
-- Кароши люблю, плохой -- нет, -- сурово говорил иностранец.
-- Как же! -- восторженно отвечал продавец.
Тут наши знакомые отошли от иностранца с его лососиной к краю
кондитерского прилавка.
-- Жарко сегодня, -- обратился Коровьев к молоденькой, краснощекой
продавщице и не получил от нее никакого ответа на это. -- Почем мандарины?
-- осведомился тогда у нее Коровьев.
-- Тридцать копеек кило, -- ответила продавщица.
-- Все кусается, -- вздохнув, заметил Коровьев, -- эх, эх... -- Он
немного еще подумал и пригласил своего спутника: -- Кушай, Бегемот.
Толстяк взял свой примус под мышку, овладел верхним мандарином в
пирамиде и, тут же со шкурой сожравши его, принялся за второй.
Продавщицу обуял смертельный ужас.
-- Вы с ума сошли! -- вскричала она, теряя свой румянец, -- чек
подавайте! Чек! -- и она уронила конфетные щипцы.
-- Душенька, милочка, красавица, -- засипел Коровьев, переваливаясь
через прилавок и подмигивая продавщице, -- не при валюте мы сегодня... ну
что ты поделаешь! Но, клянусь вам, в следующий же раз, и уж никак не позже
понедельника, отдадим все чистоганом. Мы здесь недалеко, на Садовой, где
пожар.
Бегемот, проглотив третий мандарин, сунул лапу в хитрое сооружение из
шоколадных плиток, выдернул одну нижнюю, отчего, конечно, все рухнуло, и
проглотил ее вместе с золотой оберткой.





Продавцы за рыбным прилавком как окаменели со своими ножами в руках,
сиреневый иностранец повернулся к грабителям, и тут же обнаружилось, что
Бегемот не прав: у сиреневого не не хватало чего-то в лице, а, наоборот,
скорее было лишнее -- висящие щеки и бегающие глаза.
Совершенно пожелтев, продавщица тоскливо прокричала на весь магазин:
-- Палосич! Палосич!
Публика из ситцевого отделения повалила на этот крик, а Бегемот отошел
от кондитерских соблазнов и запустил лапу в бочку с надписью: "Сельдь
керченская отборная", вытащил парочку селедок и проглотил их, выплюнув
хвосты.
-- Палосич! -- повторился отчаянный крик за прилавком кондитерского, а
за рыбным прилавком гаркнул продавец в эспаньолке:
-- Ты что же это делаешь, гад?!
Павел Иосифович уже спешил к месту действия. Это был представительный
мужчина в белом чистом халате, как хирург, и с карандашом, торчащим из
кармана. Павел Иосифович, видимо, был опытным человеком. Увидев во рту у
Бегемота хвост третьей селедки, он вмиг оценил положение, все решительно
понял и, не вступая ни в какие пререкания с нахалами, махнул вдаль рукой,
скомандовав:
-- Свисти!
На угол Смоленского из зеркальных дверей вылетел швейцар и залился
зловещим свистом. Публика стала окружать негодяев, и тогда в дело вступил
Коровьев.
-- Граждане! -- вибрирующим тонким голосом прокричал он, -- что же это
делается? Ась? Позвольте вас об этом спросить! Бедный человек, -- Коровьев
подпустил дрожи в свой голос и указал на Бегемота, немедленно скроившего
плаксивую физиономию, -- бедный человек целый день починяет примуса; он
проголодался... а откуда же ему взять валюту?
Павел Иосифович, обычно сдержанный и спокойный, крикнул на это сурово:
-- Ты это брось! -- и махнул вдаль уже нетерпеливо. Тогда трели у
дверей загремели повеселее.
Но Коровьев, не смущаясь выступлением Павла Иосифовича, продолжал:
-- Откуда? -- задаю я всем вопрос! Он истомлен голодом и жаждой! Ему
жарко. Ну, взял на пробу горемыка мандарин. И вся-то цена этому мандарину
три копейки. И вот они уж свистят, как соловьи весной в лесу, тревожат
милицию, отрывают ее от дела. А ему можно? А? -- и тут Коровьев указал на
сиреневого толстяка, отчего у того на лице выразилась сильнейшая тревога, --
кто он такой? А? Откуда он приехал? Зачем? Скучали мы, что ли, без него?
Приглашали мы его, что ли? Конечно, -- саркастически кривя рот, во весь
голос орал бывший регент, -- он, видите ли, в парадном сиреневом костюме, от
лососины весь распух, он весь набит валютой, а нашему-то, нашему-то?! Горько
мне! Горько! Горько! -- завыл Коровьев, как шафер на старинной свадьбе.
Вся эта глупейшая, бестактная и, вероятно, политически вредная вещь
заставила гневно содрогаться Павла Иосифовича, но, как это ни странно, по
глазам столпившейся публики видно было, что в очень многих людях она вызвала
сочувствие! А когда Бегемот, приложив грязный продранный рукав к глазу,
воскликнул трагически:
-- Спасибо, верный друг, заступился за пострадавшего! -- произошло
чудо. Приличнейший тихий старичок, одетый бедно, но чистенько, старичок,
покупавший три миндальных пирожных в кондитерском отделении, вдруг
преобразился. Глаза его сверкнули боевым огнем, он побагровел, швырнул
кулечек с пирожными на пол и крикнул:
-- Правда! -- детским тонким голосом. Затем он выхватил поднос, сбросив
с него остатки погубленной Бегемотом шоколадной эйфелевой башни, взмахнул
им, левой рукой сорвал с иностранца шляпу, а правой с размаху ударил
подносом плашмя иностранца по плешивой голове. Прокатился такой звук, какой
бывает, когда с грузовика сбрасывают на землю листовое железо. Толстяк,
белея, повалился навзничь и сел в кадку с керченской сельдью, выбив из нее
фонтан селедочного рассола. Тут же стряслось и второе чудо. Сиреневый,
провалившись в кадку, на чистом русском языке, без признаков какого-либо
акцента, вскричал:
-- Убивают! Милицию! Меня бандиты убивают! -- очевидно, вследствие
потрясения, внезапно овладев до тех пор неизвестным ему языком.
Тогда прекратился свист швейцара, и в толпах взволнованных покупателей
замелькали, приближаясь, два милицейских шлема. Но коварный Бегемот, как из
шайки в бане окатывают лавку, окатил из примуса кондитерский прилавок
бензином, и он вспыхнул сам собой. Пламя ударило кверху и побежало вдоль
прилавка, пожирая красивые бумажные ленты на корзинках с фруктами.
Продавщицы с визгом кинулись бежать из-за прилавка, и лишь только они
выскочили из-за него, вспыхнули полотняные шторы на окнах и на полу
загорелся бензин. Публика, сразу подняв отчаянный крик, шарахнулась из
кондитерского назад, смяв более ненужного Павла Иосифовича, а из-за рыбного
гуськом со своими отточенными ножами рысью побежали к дверям черного хода
продавцы. Сиреневый гражданин, выдравшись из кадки, весь в селедочной жиже,
перевалился через семгу на прилавке и последовал за ними. Зазвенели и
посыпались стекла в выходных зеркальных дверях, выдавленные спасающимися
людьми, и оба негодяя -- и Коровьев, и обжора Бегемот -- куда-то девались, а
куда -- нельзя было понять. Потом уж очевидцы, присутствующие при начале
пожара в торгсине на Смоленском, рассказывали, что будто бы оба хулигана
взлетели вверх под потолок и там будто бы лопнули оба, как воздушные детские
шары. Это, конечно, сомнительно, чтобы дело было именно так, но чего не
знаем, того не знаем.
Но знаем, что ровно через минуту после происшествия на Смоленском и
Бегемот и Коровьев уже оказались на тротуаре бульвара, как раз напротив дома
Грибоедовской тетки. Коровьев остановился у решетки и заговорил:
-- Ба! Да ведь это писательский дом. Знаешь, Бегемот, я очень много
хорошего и лестного слышал про этот дом. Обрати внимание, мой друг, на этот
дом! Приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая
бездна талантов.
-- Как ананасы в оранжереях, -- сказал Бегемот и, чтобы получше
полюбоваться на кремовый дом с колоннами, влез на бетонное основание
чугунной решетки.
-- Совершенно верно, -- согласился со своим неразлучным спутником
Коровьев, -- и сладкая жуть подкатывает к сердцу, когда думаешь о том, что в
этом доме сейчас поспевает будующий автор "Дон Кихота", или "Фауста", или,
черт меня побери, "Мертвых душ"! А?
-- Страшно подумать, -- подтвердил Бегемот.
-- Да, -- продолжал Коровьев, -- удивительных вещей можно ожидать в
парниках этого дома, объединившего под своею кровлей несколько тысяч
подвижников, решивших отдать беззаветно свою жизнь на служение Мельпомене,
Полигимнии и Талии. Ты представляешь себе, какой поднимется шум, когда
кто-нибудь из них для начала преподнесет читающей публике "Ревизора" или, на
самый худой конец, "Евгения Онегина"!
-- И очень просто, -- опять-таки подтвердил Бегемот.
-- Да, -- продолжал Коровьев и озабоченно поднял палец, -- но! Но,
говорю я и повторяю это -- но! Если на эти нежные тепличные растения не
нападет какой-нибудь микроорганизм, не подточит их в корне, если они не
загниют! А это бывает с ананасами! Ой-ой-ой, как бывает!
-- Кстати, -- осведомился Бегемот, просовывая свою круглую голову через
дыру в решетке, -- что это они делают на веранде?
-- Обедают, -- объяснил Коровьев, -- добавлю к этому, дорогой мой, что
здесь очень недурной и недорогой ресторан. А я, между тем, как и всякий
турист перед дальнейшим путешествием, испытываю желание закусить и выпить
большую ледяную кружку пива.
-- И я тоже, -- ответил Бегемот, и оба негодяя зашагали по асфальтовой
дорожке под липами прямо к веранде не чуявшего беды ресторана.
Бледная и скучающая гражданка в белых носочках и белом же беретике с
хвостиком сидела на венском стуле у входа на веранду с угла, там, где в
зелени трельяжа было устроено входное отверстие. Перед нею на простом
кухонном столе лежала толстая конторского типа книга, в которую гражданка,
неизвестно для каких причин, записывала входящих в ресторан. Этой именно
гражданкой и были остановлены Коровьев и Бегемот.
-- Ваши удостоверения? -- она с удивлением глядела на пенсне Коровьева,
а также и на примус Бегемота, и на разорванный Бегемотов локоть.
-- Приношу вам тысячу извинений, какие удостоверения? -- спросил
Коровьев, удивляясь.
-- Вы -- писатели? -- в свою очередь, спросила гражданка.
-- Безусловно, -- с достоинством ответил Коровьев.
-- Ваши удостоверения? -- повторила гражданка.
-- Прелесть моя... -- начал нежно Коровьев.
-- Я не прелесть, -- перебила его гражданка.
-- О, как это жалко, -- разочарованно сказал Коровьев и продолжал: --
Ну, что ж, если вам не угодно быть прелестью, что было бы весьма приятно,
можете не быть ею. Так вот, чтобы убедиться в том, что Достоевский --
писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение? Да возьмите вы
любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы
убедитесь, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и
удостоверения-то никакого не было! Как ты думаешь? -- обратился Коровьев к
Бегемоту.
-- Пари держу, что не было, -- ответил тот, ставя примус на стол рядом
с книгой и вытирая пот рукою на закопченном лбу.
-- Вы -- не Достоевский, -- сказала гражданка, сбиваемая с толку
Коровьевым.
-- Ну, почем знать, почем знать, -- ответил тот.
-- Достоевский умер, -- сказала гражданка, но как-то не очень уверенно.
-- Протестую, -- горячо воскликнул Бегемот. -- Достоевский бессмертен!
-- Ваши удостоверения, граждане, -- сказала гражданка.
-- Помилуйте, это, в конце концов, смешно, -- не сдавался Коровьев, --
вовсе не удостоверением определяется писатель, а тем, что он пишет! Почем вы
знаете, какие замыслы роятся у меня в голове? Или в этой голове? -- и он
указал на голову Бегемота, с которой тот тотчас снял кепку, как бы для того,
чтобы гражданка могла получше осмотреть ее.
-- Пропустите, граждане, -- уже нервничая, сказала она.
Коровьев и Бегемот посторонились и пропустили какого-то писателя в
сером костюме, в летней без галстука белой рубашке, воротник которой широко
лежал на воротнике пиджака, и с газетой под мышкой. Писатель приветливо
кивнул гражданке, на ходу поставил в подставленной ему книге какую-то
закорючку и проследовал на веранду.
-- Увы, не нам, не нам, -- грустно заговорил Коровьев, -- а ему
достанется эта ледяная кружка пива, о которой мы, бедные скитальцы, так
мечтали с тобой, положение наше печально и затруднительно, и я не знаю, как
быть.
Бегемот только горько развел руками и надел кепку на круглую голову,
поросшую густым волосом, очень похожим на кошачью шерсть. И в этот момент
негромкий, но властный голос прозвучал над головой гражданки:
-- Пропустите, Софья Павловна.
Гражданка с книгой изумилась; в зелени трельяжа возникла белая фрачная
грудь и клинообразная борода флибустьера. Он приветливо глядел на двух
сомнительных оборванцев и, даже более того, делал им пригласительные жесты.
Авторитет Арчибальда Арчибальдовича был вещью, серьезно ощутимой в
ресторане, которым он заведовал, и Софья Павловна покорно спросила у
Коровьева:
-- Как ваша фамилия?
-- Панаев, -- вежливо ответил тот. Гражданка записала эту фамилию и
подняла вопросительный взор на Бегемота.
-- Скабичевский, -- пропищал тот, почему-то указывая на свой примус.
Софья Павловна записала и это и пододвинула книгу посетителям, чтобы они
расписались в ней. Коровьев против Панаева написал "Скабичевский", а Бегемот
против Скабичевского написал "Панаев". Арчибальд Арчибальдович, совершенно
поражая Софью Павловну, обольстительно улыбаясь, повел гостей к лучшему
столику в противоположном конце веранды, туда, где лежала самая густая тень,
к столику, возле которого весело играло солнце в одном из прорезов
трельяжной зелени. Софья же Павловна, моргая от изумления, долго изучала
странные записи, сделанные неожиданными посетителями в книге.
Официантов Арчибальд Арчибальдович удивил не менее, чем Софью Павловну.
Он лично отодвинул стул от столика, приглашая Коровьева сесть, мигнул
одному, что-то шепнул другому, и два официанта засуетились возле новых
гостей, из которых один свой примус поставил рядом со своим порыжевшим
ботинком на пол. Немедленно исчезла со стола старая скатерть в желтых
пятнах, в воздухе, хрустя крахмалом, взметнулась белейшая, как бедуинский
бурнус, другая, а Арчибальд Арчибальдович уже шептал тихо, но очень
выразительно, склоняясь к самому уху Коровьева:
-- Чем буду потчевать? Балычок имею особенный... у архитекторского
съезда оторвал...
-- Вы... э... дайте нам вообще закусочку... э... -- благожелательно
промычал Коровьев, раскидываясь на стуле.
-- Понимаю, -- закрывая глаза, многозначительно ответил Арчибальд
Арчибальдович.
Увидев, как обращается с весьма сомнительными посетителями шеф
ресторана, официанты отбросили всякие сомнения и принялись за дело серьезно.
Один уже подносил спичку Бегемоту, вынувшему из кармана окурок и всунувшему
его в рот, другой подлетел, звеня зеленым стеклом и выставляя у приборов
рюмки, лафитники и тонкостенные бокалы, из которых так хорошо пьется нарзан
под тентом... нет, забегая вперед, скажем... пился нарзан под тентом
незабвенной Грибоедовской веранды.
-- Филейчиком из рябчика могу угостить, -- музыкально мурлыкал
Арчибальд Арчибальдович. Гость в треснувшем пенсне полностью одобрял
предложения командира брига и благосклонно глядел на него сквозь бесполезное
стеклышко.
Обедающий за соседним столиком беллетрист Петраков-Суховей с супругой,
доедавшей свиной эскалоп, со свойственной всем писателям наблюдательностью
заметил ухаживания Арчибальда Арчибальдовича и очень удивился. А супруга
его, очень почтенная дама, просто даже приревновала пирата к Коровьеву и
даже ложечкой постучала... -- И что ж это, дескать, нас задерживают... пора
и мороженое подавать! В чем дело?
Однако, послав Петраковой обольстительную улыбку, Арчибальд
Арчибальдович направил к ней официанта, а сам не покинул своих дорогих
гостей. Ах, умен был Арчибальд Арчибальдович! А уж наблюдателен, пожалуй, не
менее, чем и сами писатели. Арчибальд Арчибальдович знал и о сеансе в
Варьете, и о многих других происшествиях этих дней, слышал, но, в
противоположность другим, мимо ушей не пропустил ни слова "клетчатый", ни
слова "кот". Арчибальд Арчибальдович сразу догадался, кто его посетители. А
догадавшись, натурально, ссориться с ними не стал. А вот Софья Павловна
хороша! Ведь это надо же выдумать -- преграждать этим двум путь на веранду!
А впрочем, что с нее спрашивать.
Надменно тыча ложечкой в раскисающее сливочное мороженое, Петракова
недовольными глазами глядела, как столик перед двумя одетыми какими-то
шутами гороховыми как бы по волшебству обрастает яствами. До блеска вымытые
салатные листья уже торчали из вазы со свежей икрой... миг, и появилось на
специально пододвинутом отдельном столике запотевшее серебряное ведерко...
Лишь убедившись в том, что все сделано по чести, лишь тогда, когда в
руках официантов прилетела закрытая сковорода, в которой что-то ворчало,
Арчибальд Арчибальдович позволил себе покинуть двух загадочных посетителей,
да и то предварительно шепнув им:
-- Извините! На минутку! Лично пригляжу за филейчиками.
Он отлетел от столика и скрылся во внутреннем ходе ресторана. Если бы
какой-нибудь наблюдатель мог проследить дальнейшие действия Арчибальда
Арчибальдовича, они, несомненно, показались бы ему несколько загадочными.
Шеф отправился вовсе не на кухню наблюдать за филейчиками, а в кладовую
ресторана. Он открыл ее своим ключом, закрылся в ней, вынул из ларя со льдом
осторожно, чтобы не запачкать манжет, два увесистых балыка, запаковал их в
газетную бумагу, аккуратно перевязал веревочкой и отложил в сторону. Затем в
соседней комнате проверил, на месте ли его летнее пальто на шелковой
подкладке и шляпа, и лишь после этого проследовал в кухню, где повар
старательно разделывал обещанные гостям пиратом филейчики.
Нужно сказать, что странного и загадочного во всех действиях Арчибальда
Арчибальдовича вовсе не было и странными такие действия мог бы счесть лишь
наблюдатель поверхностный. Поступки Арчибальда Арчибальдовича совершенно
логически вытекали из всего предыдущего. Знание последних событий, а главным
образом -- феноменальное чутье Арчибальда Арчибальдовича подсказывали шефу
Грибоедовского ресторана, что обед его двух посетителей будет хотя и обилен
и роскошен, но крайне непродолжителен. И чутье, никогда не обманывающее
бывшего флибустьера, не подвело его и на сей раз.
В то время как Коровьев и Бегемот чокались второй рюмкой прекрасной
холодной московской двойной очистки водки, появился на веранде потный и
взволнованный хроникер Боба Кандалупский, известный в Москве своим
поразительным всеведением, и сейчас же подсел к Петраковым. Положив свой
разбухший портфель на столик, Боба немедленно всунул свои губы в ухо
Петракову и зашептал в него какие-то очень соблазнительные вещи. Мадам
Петракова, изнывая от любопытства, и свое ухо подставила к пухлым масленым
губам Бобы, а тот, изредка воровски оглядываясь, все шептал и шептал, и
можно было расслышать отдельные слова, вроде таких:
-- Клянусь вам честью! На Садовой, на Садовой, -- Боба еще больше
снизил голос, -- не берут пули. Пули... пули... бензин, пожар... пули...
-- Вот этих бы врунов, которые распространяют гадкие слухи, -- в
негодовании несколько громче, чем хотел бы Боба, загудела контральтовым
голосом мадам Петракова, -- вот их бы следовало разъяснить! Ну, ничего, так
и будет, их приведут в порядок! Какие вредные враки!
-- Какие же враки, Антонида Порфирьевна! -- воскликнул огорченный
неверием супруги писателя Боба и опять засвистел: -- Говорю вам, пули не
берут... А теперь пожар... Они по воздуху... по воздуху, -- Боба шипел, не
подозревая того, что те, о ком он рассказывает, сидят рядом с ним,
наслаждаясь его свистом. Впрочем, это наслаждение скоро прекратилось. Из
внутреннего хода ресторана на веранду стремительно вышли трое мужчин с туго
перетянутыми ремнями талиями, в крагах и с револьверами в руках. Передний
крикнул звонко и страшно:
-- Ни с места! -- и тотчас все трое открыли стрельбу на веранде, целясь
в голову Коровьеву и Бегемоту. Оба обстреливаемые сейчас же растаяли в
воздухе, а из примуса ударил столб огня прямо в тент. Как бы зияющая пасть с
черными краями появилась в тенте и стала расползаться во все стороны. Огонь,
проскочив сквозь нее, поднялся до самой крыши Грибоедовского дома. Лежащие
на окне второго этажа папки с бумагами в комнате редакции вдруг вспыхнули, а
за ними схватило штору, и тут огонь, гудя, как будто кто-то его раздувал,
столбами пошел внутрь теткиного дома.
Через несколько секунд по асфальтовым дорожкам, ведущим к чугунной
решетке бульвара, откуда в среду вечером пришел не понятый никем первый
вестник несчастья Иванушка, теперь бежали недообедавшие писатели, официанты,
Софья Павловна, Боба, Петракова, Петраков.
Заблаговременно вышедший через боковой ход, никуда не убегая и никуда
не спеша, как капитан, который обязан покинуть горящий бриг последним, стоял
спокойный Арчибальд Арчибальдович в летнем пальто на шелковой подкладке, с
двумя балыковыми бревнами под мышкой.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 09:37, 22.09.2008
Глава 29. Судьба мастера и Маргариты определена




На закате солнца высоко над городом на каменной террасе одного из самых
красивых зданий в Москве, здания, построенного около полутораста лет назад,
находились двое: Воланд и Азазелло. Они не были видны снизу, с улицы, так
как их закрывала от ненужных взоров балюстрада с гипсовыми вазами и
гипсовыми цветами. Но им город был виден почти до самых краев.
Воланд сидел на складном табурете, одетый в черную свою сутану. Его
длинная широкая шпага была воткнута между двумя рассекшимися плитами террасы
вертикально, так что получились солнечные часы. Тень шпаги медленно и
неуклонно удлинялась, подползая к черным туфлям на ногах сатаны. Положив
острый подбородок на кулак, скорчившись на табурете и поджав одну ногу под
себя, Воланд не отрываясь смотрел на необъятное сборище дворцов, гигантских
домов и маленьких, обреченных на слом лачуг. Азазелло, расставшись со своим
современным нарядом, то есть пиджаком, котелком, лакированными туфлями,
одетый, как и Воланд, в черное, неподвижно стоял невдалеке от своего
повелителя, так же как и он не спуская глаз с города.
Воланд заговорил:
-- Какой интересный город, не правда ли?
Азазелло шевельнулся и ответил почтительно:
-- Мессир, мне больше нравится Рим!
-- Да, это дело вкуса, -- ответил Воланд.
Через некоторое время опять раздался его голос:
-- А отчего этот дым там, на бульваре?
-- Это горит Грибоедов, -- ответил Азазелло.
-- Надо полагать, что это неразлучная парочка, Коровьев и Бегемот,
побывала там?
-- В этом нет никакого сомнения, мессир.
Опять наступило молчание, и оба находящихся на террасе глядели, как в
окнах, повернутых на запад, в верхних этажах громад зажигалось изломанное
ослепительное солнце. Глаз Воланда горел так же, как одно из таких окон,
хотя Воланд был спиною к закату.
Но тут что-то заставило Воланда отвернуться от города и обратить свое
внимание на круглую башню, которая была у него за спиною на крыше. Из стены
ее вышел оборванный, выпачканный в глине мрачный человек в хитоне, в
самодельных сандалиях, чернобородый.
-- Ба! -- воскликнул Воланд, с насмешкой глядя на вошедшего, -- менее
всего можно было ожидать тебя здесь! Ты с чем пожаловал, незваный, но
предвиденный гость?
-- Я к тебе, дух зла и повелитель теней, -- ответил вошедший,
исподлобья недружелюбно глядя на Воланда.
-- Если ты ко мне, то почему же ты не поздоровался со мной, бывший
сборщик податей? -- заговорил Воланд сурово.
-- Потому что я не хочу, чтобы ты здравствовал, -- ответил дерзко
вошедший.
-- Но тебе придется примириться с этим, -- возразил Воланд, и усмешка
искривила его рот, -- не успел ты появиться на крыше, как уже сразу отвесил
нелепость, и я тебе скажу, в чем она, -- в твоих интонациях. Ты произнес
свои слова так, как будто ты не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли
ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не
существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь
тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени
от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар,
снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться
голым светом? Ты глуп.
-- Я не буду с тобой спорить, старый софист, -- ответил Левий Матвей.
-- Ты и не можешь со мной спорить, по той причине, о которой я уже
упомянул, -- ты глуп, -- ответил Воланд и спросил: -- Ну, говори кратко, не
утомляя меня, зачем появился?
-- Он прислал меня.
-- Что же он велел передать тебе, раб?
-- Я не раб, -- все более озлобляясь, ответил Левий Матвей, -- я его
ученик.
-- Мы говорим с тобой на разных языках, как всегда, -- отозвался
Воланд, -- но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются. Итак...
-- Он прочитал сочинение мастера, -- заговорил Левий Матвей, -- и
просит тебя, чтобы ты взял с собою мастера и наградил его покоем. Неужели
это трудно тебе сделать, дух зла?
-- Мне ничего не трудно сделать, -- ответил Воланд, -- и тебе это
хорошо известно. -- Он помолчал и добавил: -- А что же вы не берете его к
себе, в свет?
-- Он не заслужил света, он заслужил покой, -- печальным голосом
проговорил Левий.
-- Передай, что будет сделано, -- ответил Воланд и прибавил, причем
глаз его вспыхнул: -- И покинь меня немедленно.
-- Он просит, чтобы ту, которая любила и страдала из-за него, вы взяли
бы тоже, -- в первый раз моляще обратился Левий к Воланду.
-- Без тебя бы мы никак не догадались об этом. Уходи.
Левий Матвей после этого исчез, а Воланд подозвал к себе Азазелло и
приказал ему:
-- Лети к ним и все устрой.
Азазелло покинул террасу, и Воланд остался один. Но одиночество его не
было продолжительным. Послышался на плитах террасы стук шагов и оживленные
голоса, и перед Воландом предстали Коровьев и Бегемот. Но теперь примуса при
толстяке не было, а нагружен он был другими предметами. Так, под мышкой у
него находился небольшой ландшафтик в золотой раме, через руку был перекинут
поварской, наполовину обгоревший халат, а в другой руке он держал цельную
семгу в шкуре и с хвостом. От Коровьева и Бегемота несло гарью, рожа
Бегемота была в саже, а кепка наполовину обгорела.
-- Салют, мессир, -- прокричала неугомонная парочка, и Бегемот замахал
семгой.
-- Очень хороши, -- сказал Воланд.
-- Мессир, вообразите, -- закричал возбужденно и радостно Бегемот, --
меня за мародера приняли!
-- Судя по принесенным тобою предметам, -- ответил Воланд, поглядывая
на ландшафтик, -- ты и есть мародер.
-- Верите ли, мессир... -- задушевным голосом начал Бегемот.
-- Нет, не верю, -- коротко ответил Воланд.
-- Мессир, клянусь, я делал героические попытки спасти все, что было
можно, и вот все, что удалось отстоять.
-- Ты лучше скажи, отчего Грибоедов загорелся? -- спросил Воланд.
Оба, и Коровьев и Бегемот, развели руками, подняли глаза к небу, а
Бегемот вскричал:
-- Не постигаю! Сидели мирно, совершенно тихо, закусывали...
-- И вдруг -- трах, трах! -- подхватил Коровьев, -- выстрелы! Обезумев
от страха, мы с Бегемотом кинулись бежать на бульвар, преследователи за
нами, мы кинулись к Тимирязеву!
-- Но чувство долга, -- вступил Бегемот, -- побороло наш постыдный
страх, и мы вернулись!
-- Ах, вы вернулись? -- сказал Воланд, -- ну, конечно, тогда здание
сгорело дотла.
-- Дотла! -- горестно подтвердил Коровьев, -- то есть буквально,
мессир, дотла, как вы изволили метко выразиться. Одни головешки!
-- Я устремился, -- рассказывал Бегемот, -- в зал заседаний, -- это
который с колоннами, мессир, -- рассчитывая вытащить что-нибудь ценное. Ах,
мессир, моя жена, если б только она у меня была, двадцать раз рисковала
остаться вдовой! Но, к счастью, мессир, я не женат, и скажу вам прямо --
счастлив, что не женат. Ах, мессир, можно ли променять холостую свободу на
тягостное ярмо!
-- Опять началась какая-то чушь, -- заметил Воланд.
-- Слушаю и продолжаю, -- ответил кот, -- да-с, вот ландшафтик. Более
ничего невозможно было унести из зала, пламя ударило мне в лицо. Я побежал в
кладовку, спас семгу. Я побежал в кухню, спас халат. Я считаю, мессир, что я
сделал все, что мог, и не понимаю, чем объясняется скептическое выражение на
вашем лице.
-- А что делал Коровьев в то время, когда ты мародерствовал? -- спросил
Воланд.
-- Я помогал пожарным, мессир, -- ответил Коровьев, указывая на
разорванные брюки.
-- Ах, если так, то, конечно, придется строить новое здание.
-- Оно будет построено, мессир, -- отозвался Коровьев, -- смею уверить
вас в этом.
-- Ну, что ж, остается пожелать, чтобы оно было лучше прежнего, --
заметил Воланд.
-- Так и будет, мессир, -- сказал Коровьев.
-- Уж вы мне верьте, -- добавил кот, -- я форменный пророк.
-- Во всяком случае, мы явились, мессир, -- докладывал Коровьев, -- и
ждем ваших распоряжений.
Воланд поднялся с своего табурета, подошел к балюстраде и долго, молча,
один, повернувшись спиной к своей свите, глядел вдаль. Потом он отошел от
края, опять опустился на свой табурет и сказал:
-- Распоряжений никаких не будет -- вы исполнили все, что могли, и
более в ваших услугах я пока не нуждаюсь. Можете отдыхать. Сейчас придет
гроза, последняя гроза, она довершит все, что нужно довершить, и мы тронемся
в путь.
-- Очень хорошо, мессир, -- ответили оба гаера и скрылись где-то за
круглой центральной башней, расположенной в середине террасы.
Гроза, о которой говорил Воланд, уже скоплялась на горизонте. Черная
туча поднялась на западе и до половины отрезала солнце. Потом она накрыла
его целиком. На террасе посвежело. Еще через некоторое время стало темно.
Эта тьма, пришедшая с запада, накрыла громадный город. Исчезли мосты,
дворцы. Все пропало, как будто этого никогда не было на свете. Через все
небо пробежала одна огненная нитка. Потом город потряс удар. Он повторился,
и началась гроза. Воланд перестал быть видим во мгле.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 09:40, 22.09.2008
Глава 30. Пора! Пора!




-- Ты знаешь, -- говорила Маргарита, -- как раз когда ты заснул вчера
ночью, я читала про тьму, которая пришла со средиземного моря... И эти
идолы, ах, золотые идолы. Они почему-то мне все время не дают покоя. Мне
кажется, что сейчас будет дождь. Ты чувствуешь, как свежеет?
-- Все это хорошо и мило, -- отвечал мастер, куря и разбивая рукой дым,
-- и эти идолы, бог с ними, но что дальше получится, уж решительно
непонятно!
Разговор этот шел на закате солнца, как раз тогда, когда к Воланду
явился Левий Матвей на террасе. Окошко подвала было открыто, и если бы
кто-нибудь заглянул в него, он удивился бы тому, насколько странно выглядят
разговаривающие. На Маргарите прямо на голое тело был накинут черный плащ, а
мастер был в своем больничном белье. Происходило это оттого, что Маргарите
решительно нечего было надеть, так как все ее вещи остались в особняке, и
хоть этот особняк был очень недалеко, конечно, нечего было и толковать о
том, чтобы пойти туда и взять там свои вещи. А мастер, у которого все
костюмы нашли в шкафу, как будто мастер никуда и не уезжал, просто не желал
одеваться, развивая перед Маргаритой ту мысль, что вот-вот начнется какая-то
совершеннейшая чепуха. Правда, он был выбрит впервые, считая с той осенней
ночи (в клинике бородку ему подстригали машинкой).
Комната также имела очень странный вид, и что-нибудь понять в хаосе ее
было очень трудно. На ковре лежали рукописи, они же были и на диване.
Валялась какая-то книжка горбом в кресле. А на круглом столе был накрыт
обед, и среди закусок стояло несколько бутылок. Откуда взялись все эти яства
и напитки, было неизвестно и Маргарите и мастеру. Проснувшись, они все это
застали уже на столе.
Проспав до субботнего заката, и мастер, и его подруга чувствовали себя
совершенно окрепшими, и только одно давало знать о вчерашних приключениях. У
обоих немного ныл левый висок. Со стороны же психики изменения в обоих
произошли очень большие, как убедился бы всякий, кто мог бы подслушать
разговор в подвальной квартире. Но подслушать было решительно некому.
Дворик-то этот был тем и хорош, что всегда был пуст. С каждым днем все
сильнее зеленеющие липы и ветла за окном источали весенний запах, и
начинающийся ветерок заносил его в подвал.
-- Фу ты черт, -- неожиданно воскликнул мастер, -- ведь это, подумать
только, -- он затушил окурок в пепельнице и сжал голову руками, -- нет,
послушай, ты же умный человек и сумасшедшей не была. Ты серьезно уверена в
том, что мы вчера были у сатаны?
-- Совершенно серьезно, -- ответила Маргарита.
-- Конечно, конечно, -- иронически заметил мастер, -- теперь, стало
быть, налицо вместо одного сумасшедшего двое! И муж и жена. -- Он воздел
руки к небу и закричал: -- Нет, это черт знает что такое, черт, черт, черт!
Вместо ответа Маргарита обрушилась на диван, захохотала, заболтала
босыми ногами и потом уж вскричала:
-- Ой, не могу! Ой, не могу! Ты посмотри только, на что ты похож!
Отхохотавшись, пока мастер сердито поддергивал больничные кальсоны,
Маргарита стала серьезной.
-- Ты сейчас невольно сказал правду, -- заговорила она, -- черт знает,
что такое, и черт, поверь мне, все устроит! -- глаза ее вдруг загорелись,
она вскочила, затанцевала на месте и стала вскрикивать: -- Как я счастлива,
как я счастлива, как я счастлива, что вступила с ним в сделку! О, дьявол,
дьявол! Придется вам, мой милый, жить с ведьмой. -- После этого она кинулась
к мастеру, обхватила его шею и стала его целовать в губы, в нос, в щеки.
Вихры неприглаженных черных волос прыгали на мастере, и щеки и лоб его
разгорались под поцелуями.
-- А ты действительно стала похожей на ведьму.
-- А я этого и не отрицаю, -- ответила Маргарита, -- я ведьма и очень
этим довольна!
-- Ну, хорошо, -- ответил мастер, -- ведьма так ведьма. Очень славно и
роскошно! Меня, стало быть, похитили из лечебницы! Тоже очень мило. Вернули
сюда, допустим и это... Предположим даже, что нас не хватятся, но скажи ты
мне ради всего святого, чем и как мы будем жить? Говоря это, я забочусь о
тебе, поверь мне.
В этот момент в оконце показались тупоносые ботинки и нижняя часть брюк
в жилочку. Затем эти брюки согнулись в колене, и дневной свет заслонил
чей-то увесистый зад.
-- Алоизий, ты дома? -- спросил голос где-то вверху над брюками, за
окном.
-- Вот, начинается, -- сказал мастер.
-- Алоизий? -- спросила Маргарита, подходя ближе к окну, -- его
арестовали вчера. А кто его спрашивает? Как ваша фамилия?
В то же мгновение колени и зад пропали, и слышно было, как стукнула
калитка, после чего все пришло в норму. Маргарита повалилась на диван и
захохотала так, что слезы покатились у нее из глаз. Но когда она утихла,
лицо ее сильнейшим образом изменилось, она заговорила серьезно и, говоря,
сползла с дивана, подползла к коленям мастера и, глядя ему в глаза, стала
гладить голову.
-- Как ты страдал, как ты страдал, мой бедный! Об этом знаю только я
одна. Смотри, у тебя седые нитки в голове и вечная складка у губ. Мой
единственный, мой милый, не думай ни о чем. Тебе слишком много пришлось
думать, и теперь буду думать я за тебя! И я ручаюсь тебе, ручаюсь, что все
будет ослепительно хорошо.
-- Я ничего и не боюсь, Марго, -- вдруг ответил ей мастер и поднял
голову и показался ей таким, каким был, когда сочинял то, чего никогда не
видел, но о чем наверно знал, что оно было. -- И не боюсь потому, что я все
уже испытал. Меня слишком пугали и ничем более напугать не могут. Но мне
жалко тебя, Марго, вот в чем фокус, вот почему я твержу об одном и том же.
Опомнись! Зачем тебе ломать свою жизнь с больным и нищим? Вернись к себе!
Жалею тебя, потому это и говорю.
-- Ах, ты, ты, -- качая растрепанной головой, шептала Маргарита, -- ах,
ты, маловерный, несчастный человек. Я из-за тебя всю ночь вчера тряслась
нагая, я потеряла свою природу и заменила ее новой, несколько месяцев я
сидела в темной каморке и думала только про одно -- про грозу над
Ершалаимом, я выплакала все глаза, а теперь, когда обрушилось счастье, ты
меня гонишь? Ну что ж, я уйду, я уйду, но знай, что ты жестокий человек! Они
опустошили тебе душу!
Горькая нежность поднялась к сердцу мастера, и, неизвестно почему, он
заплакал, уткнувшись в волосы Маргариты. Та, плача, шептала ему, и пальцы ее
прыгали на висках мастера.
-- Да, нити, нити, на моих глазах покрывается снегом голова, ах, моя,
моя много страдавшая голова. Смотри, какие у тебя глаза! В них пустыня... А
плечи, плечи с бременем... Искалечили, искалечили, -- речь Маргариты
становилась бессвязной, Маргарита содрогалась от плача.
Тогда мастер вытер глаза, поднял с колен Маргариту, встал и сам и
твердо сказал:
-- Довольно! Ты меня пристыдила. Я никогда больше не допущу малодушия и
не вернусь к этому вопросу, будь покойна. Я знаю, что мы оба жертвы своей
душевной болезни, которую, быть может, я передал тебе... Ну что же, вместе и
понесем ее.
Маргарита приблизила губы к уху мастера и прошептала:
-- Клянусь тебе своею жизнью, клянусь угаданным тобою сыном звездочета,
все будет хорошо.
-- Ну, и ладно, ладно, -- отозвался мастер и, засмеявшись, добавил: --
Конечно, когда люди совершенно ограблены, как мы с тобой, они ищут спасения
у потусторонней силы! Ну, что ж, согласен искать там.
-- Ну вот, ну вот, теперь ты прежний, ты смеешься, -- отвечала
Маргарита, -- и ну тебя к черту с твоими учеными словами. Потустороннее или
не потустороннее -- не все ли это равно? Я хочу есть.
И она потащила за руку мастера к столу.
-- Я не уверен, что эта еда не провалится сейчас сквозь землю или не
улетит в окно, -- ответил тот, совершенно успокоившись.
-- Она не улетит!
И в этот самый момент в оконце послышался носовой голос:
-- Мир вам.
Мастер вздрогнул, а привыкшая уже к необыкновенному Маргарита
вскричала:
-- Да это Азазелло! Ах, как это мило, как это хорошо! -- и, шепнув
мастеру: -- Вот видишь, видишь, нас не оставляют! -- бросилась открывать.

-- Ты хоть запахнись, -- крикнул ей вслед мастер.
-- Плевала я на это, -- ответила Маргарита уже из коридорчика.
И вот уже Азазелло раскланивался, здоровался с мастером, сверкал ему
своим кривым глазом, а Маргарита восклицала:
-- Ах, как я рада! Я никогда не была так рада в жизни! Но простите,
Азазелло, что я голая!
Азазелло просил не беспокоиться, уверял, что он видел не только голых
женщин, но даже женщин с начисто содранной кожей, охотно подсел к столу,
предварительно поставив в угол у печки какой-то сверток в темной парче.
Маргарита налила Азазелло коньяку, и он охотно выпил его. Мастер, не
спуская с него глаз, изредка под столом тихонько щипал себе кисть левой
руки. Но щипки эти не помогали. Азазелло не растворялся в воздухе, да,
сказать по правде, в этом не было никакой необходимости. Ничего страшного в
рыжеватом маленького роста человеке не было, разве только вот глаз с
бельмом, но ведь это бывает и без всякого колдовства, разве что одежда не
совсем обыкновенная -- какая-то ряса или плащ, -- опять-таки, если строго
вдуматься, и это попадается. Коньяк он тоже ловко пил, как и все добрые
люди, целыми стопками и не закусывая. От этого самого коньяку у мастера
зашумело в голове, и он стал думать:
"Нет, Маргарита права! Конечно, передо мной сидит посланник дьявола.
Ведь я же сам не далее как ночью позавчера доказывал Ивану о том, что тот
встретил на Патриарших именно сатану, а теперь почему-то испугался этой
мысли и начал что-то болтать о гипнотизерах и галлюцинациях. Какие тут к
черту гипнотизеры!"
Он стал присматриваться к Азазелло и убедился в том, что в глазах у
того виднеется что-то принужденное, какая-то мысль, которую тот до поры до
времени не выкладывает. "Он не просто с визитом, а появился он с каким-то
поручением", -- думал мастер.
Наблюдательность его ему не изменила.
Выпив третью стопку коньяку, который на Азазелло не производил никакого
действия, визитер заговорил так:
-- А уютный подвальчик, черт меня возьми! Один только вопрос возникает,
чего в нем делать, в этом подвальчике?
-- Про то же самое я и говорю, -- засмеявшись, ответил мастер.
-- Зачем вы меня тревожите, Азазелло? -- спросила Маргарита, --
как-нибудь!
-- Что вы, что вы, -- вскричал Азазелло, -- я и в мыслях не имел вас
тревожить. Я и сам говорю -- как-нибудь. Да! Чуть не забыл, мессир передавал
вам привет, а также велел сказать, что приглашает вас сделать с ним
небольшую прогулку, если, конечно, вы пожелаете. Так что же вы на это
скажете?
Маргарита под столом толкнула ногою мастера.
-- С большим удовольствием, -- ответил мастер, изучая Азазелло, а тот
продолжал:
-- Мы надеемся, что и Маргарита Николаевна не откажется от этого?
-- Я-то уж наверное не откажусь, -- сказала Маргарита, и опять ее нога
проехалась по ноге мастера.
-- Чудеснейшая вещь! -- воскликнул Азазелло, -- вот это я люблю.
Раз-два и готово! Не то, что тогда в Александровском саду.
-- Ах, не напоминайте мне, Азазелло! Я была глупа тогда. Да, впрочем,
меня и нельзя строго винить за это -- ведь не каждый же день встречаешься с
нечистой силой!
-- Еще бы, -- подтверждал Азазелло, -- если бы каждый день, это было бы
приятно!
-- Мне и самой нравится быстрота, -- говорила Маргарита возбужденно, --
нравится быстрота и нагота. Как из маузера -- раз! Ах, как он стреляет, --
вскричала Маргарита, обращаясь к мастеру, -- семерка под подушкой, и любое
очко... -- Маргарита начинала пьянеть, отчего глаза у нее разгорелись.
-- И опять-таки забыл, -- прокричал Азазелло, хлопнув себя по лбу, --
совсем замотался. Ведь мессир прислал вам подарок, -- тут он отнесся именно
к мастеру, -- бутылку вина. Прошу заметить, что это то самое вино, которое
пил прокуратор Иудеи. Фалернское вино.
Вполне естественно, что такая редкость вызвала большое внимание и
Маргариты и мастера. Азазелло извлек из куска темной гробовой парчи
совершенно заплесневевший кувшин. Вино нюхали, налили в стаканы, глядели
сквозь него на исчезающий перед грозою свет в окне. Видели, как все
окрашивается в цвет крови.
-- Здоровье Воланда! -- воскликнула Маргарита, поднимая свой стакан.
Все трое приложились к стаканам и сделали по большому глотку. Тотчас
предгрозовой свет начал гаснуть в глазах у мастера, дыхание у него
перехватило, он почувствовал, что настает конец. Он еще видел, как
смертельно побледневшая Маргарита, беспомощно простирая к нему руки, роняет
голову на стол, а потом сползает на пол.
-- Отравитель, -- успел еще крикнуть мастер. Он хотел схватить нож со
стола, чтобы ударить Азазелло им, но рука его беспомощно соскользнула со
скатерти, все окружавшее мастера в подвале окрасилось в черный цвет, а потом
и вовсе пропало. Он упал навзничь и, падая, рассек себе кожу на виске об
угол доски бюро.
Когда отравленные затихли, Азазелло начал действовать. Первым делом он
бросился в окно и через несколько мгновений был в особняке, в котором жила
Маргарита Николаевна. Всегда точный и аккуратный Азазелло хотел проверить,
все ли исполнено, как нужно. И все оказалось в полном порядке. Азазелло
видел, как мрачная, ожидающая возвращения мужа женщина вышла из своей
спальни, внезапно побледнела, схватилась за сердце и, крикнув беспомощно:
-- Наташа! Кто-нибудь... ко мне! -- упала на пол в гостиной, не дойдя
до кабинета.
-- Все в порядке, -- сказал Азазелло. Через мгновение он был возле
поверженных любовников. Маргарита лежала, уткнувшись лицом в коврик. Своими
железными руками Азазелло повернул ее как куклу, лицом к себе и вгляделся в
нее. На его глазах лицо отравленной менялось. Даже в наступавших грозовых
сумерках видно было, как исчезало ее временное ведьмино косоглазие и
жестокость и буйность черт. Лицо покойной посветлело и, наконец, смягчилось,
и оскал ее стал не хищным, а просто женственным страдальческим оскалом.
Тогда Азазелло разжал ее белые зубы и влил в рот несколько капель того
самого вина, которым ее и отравил. Маргарита вздохнула, стала подниматься
без помощи Азазелло, села и слабо спросила:
-- За что, Азазелло, за что? Что вы сделали со мною?
Она увидела лежащего мастера, содрогнулась и прошептала:
-- Этого я не ожидала... Убийца!
-- Да нет же, нет, -- ответил Азазелло, -- сейчас он встанет. Ах, зачем
вы так нервны!
Маргарита поверила ему сразу, настолько убедителен был голос рыжего
демона. Маргарита вскочила, сильная и живая, и помогла напоить лежащего
вином. Открыв глаза, тот глянул мрачно и с ненавистью повторил свое
последнее слово:
-- Отравитель...
-- Ах! Оскорбление является обычной наградой за хорошую работу, --
ответил Азазелло, -- неужели вы слепы? Но прозрейте же скорей.
Тут мастер поднялся, огляделся взором живым и светлым и спросил:
-- Что же означает это новое?
-- Оно означает, -- ответил Азазелло, -- что вам пора. Уже гремит
гроза, вы слышите? Темнеет. Кони роют землю, содрогается маленький сад.
Прощайтесь с подвалом, прощайтесь скорее.
-- А, понимаю, -- сказал мастер, озираясь, -- вы нас убили, мы мертвы.
Ах, как это умно! Как это вовремя! Теперь я понял все.
-- Ах, помилуйте, -- ответил Азазелло, -- вас ли я слышу? Ведь ваша
подруга называет вас мастером, ведь вы мыслите, как же вы можете быть
мертвы? Разве для того, чтобы считать себя живым, нужно непременно сидеть в
подвале, имея на себе рубашку и больничные кальсоны? Это смешно!
-- Я понял все, что вы говорили, -- вскричал мастер, -- не продолжайте!
Вы тысячу раз правы.
-- Великий Воланд, -- стала вторить ему Маргарита, -- великий Воланд!
Он выдумал гораздо лучше, чем я. Но только роман, роман, -- кричала она
мастеру, -- роман возьми с собою, куда бы ты ни летел.
-- Не надо, -- ответил мастер, -- я помню его наизусть.
-- Но ты ни слова... ни слова из него не забудешь? -- спрашивала
Маргарита, прижимаясь к любовнику и вытирая кровь на его рассеченном виске.
-- Не беспокойся! Я теперь ничего и никогда не забуду, -- ответил тот.
-- Тогда огонь! -- вскричал Азазелло, -- огонь, с которого все началось
и которым мы все заканчиваем.
-- Огонь! -- страшно прокричала Маргарита. Оконце в подвале хлопнуло,
ветром сбило штору в сторону. В небе прогремело весело и кратко. Азазелло
сунул руку с когтями в печку, вытащил дымящуюся головню и поджег скатерть на
столе. Потом поджег пачку старых газет на диване, а за нею рукопись и
занавеску на окне. Мастер, уже опьяненный будущей скачкой, выбросил с полки
какую-то книгу на стол, вспушил ее листы в горящей скатерти, и книга
вспыхнула веселым огнем.
-- Гори, гори, прежняя жизнь!
-- Гори, страдание! -- кричала Маргарита.
Комната уже колыхалась в багровых столбах, и вместе с дымом выбежали из
двери трое, поднялись по каменной лестнице вверх и оказались во дворике.
Первое, что они увидели там, это сидящую на земле кухарку застройщика, возле
нее валялся рассыпавшийся картофель и несколько пучков луку. Состояние
кухарки было понятно. Трое черных коней храпели у сарая, вздрагивали,
взрывали фонтанами землю. Маргарита вскочила первая, за нею Азазелло,
последним мастер. Кухарка, застонав, хотела поднять руку для крестного
знамения, но Азазелло грозно закричал с седла:
-- Отрежу руку! -- он свистнул, и кони, ломая ветви лип, взвились и
вонзились в низкую черную тучу. Тотчас из окошечка подвала повалил дым.
Снизу донесся слабый, жалкий крик кухарки:
-- Горим!..
Кони уже неслись над крышами Москвы.
-- Я хочу попрощаться с городом, -- прокричал мастер Азазелло, который
скакал впереди. Гром съел окончание фразы мастера. Азазелло кивнул головою и
пустил своего коня галопом. Навстречу летящим стремительно летела туча, но
еще не брызгала дождем.
Они летели над бульваром, видели, как фигурки людей разбегаются,
прячась от дождя. Падали первые капли. Они пролетели над дымом -- всем, что
осталось от Грибоедова. Они летели над городом, который уже заливала
темнота. Над ними вспыхивали молнии. Потом крыши сменились зеленью. Тогда
только хлынул дождь и превратил летящих в три огромных пузыря в воде.
Маргарите было уже знакомо ощущение полета, а мастеру -- нет, и он
подивился тому, как быстро они оказались у цели, у того, с кем он хотел
попрощаться, потому что больше ему не с кем было прощаться. Он узнал сразу в
пелене дождя здание клиники Стравинского, реку и очень хорошо изученный им
бор на другом берегу. Они снизились в роще на поляне, недалеко от клиники.
-- Я подожду вас здесь, -- прокричал Азазелло, сложив руки щитком, то
освещаясь молниями, то пропадая в серой пелене, -- прощайтесь, но скорее.
Мастер и Маргарита соскочили с седел и полетели, мелькая, как водяные
тени, через клинический сад. Еще через мгновение мастер привычной рукой
отодвигал балконную решетку в комнате N 117-й, Маргарита следовала за ним.
Они вошли к Иванушке, невидимые и незамеченные, во время грохота и воя
грозы. Мастер остановился возле кровати.
Иванушка лежал неподвижно, как и тогда, когда первый раз наблюдал грозу
в доме своего отдохновения. Но он не плакал, как в тот раз. Когда он
всмотрелся как следует в темный силуэт, ворвавшийся к нему с балкона, он
приподнялся, протянул руки и сказал радостно:
-- А, это вы! А я все жду, жду вас. Вот и вы, мой сосед.
На это мастер ответил:
-- Я здесь! Но вашим соседом я, к сожалению, больше быть не могу. Я
улетаю навсегда и пришел к вам лишь с тем, чтобы попрощаться.
-- Я это знал, я догадался, -- тихо ответил Иван и спросил: -- Вы
встретили его?
-- Да, -- сказал мастер, -- я пришел попрощаться с вами, потому что вы
были единственным человеком, с которым я говорил в последнее время.
Иванушка просветлел и сказал:
-- Это хорошо, что вы сюда залетели. Я ведь слово свое сдержу, стишков
больше писать не буду. Меня другое теперь интересует, -- Иванушка улыбнулся
и безумными глазами поглядел куда-то мимо мастера, -- я другое хочу
написать. Я тут пока лежал, знаете ли, очень многое понял.
Мастер взволновался от этих слов и заговорил, присаживаясь на край
Иванушкиной постели:
-- А вот это хорошо, это хорошо. Вы о нем продолжение напишите!

Иванушкины глаза вспыхнули.
-- А вы сами не будете разве? -- тут он поник головой и задумчиво
добавил: -- Ах да... Что же это я спрашиваю, -- Иванушка покосился в пол,
посмотрел испуганно.
-- Да, -- сказал мастер, и голос его показался Иванушке незнакомым и
глухим, -- я уже больше не буду писать о нем. Я буду занят другим.
Шум грозы прорезал дальний свист.
-- Вы слышите? -- спросил мастер.
-- Шумит гроза...
-- Нет, это меня зовут, мне пора, -- пояснил мастер и поднялся с
постели.
-- Постойте! Еще одно слово, -- попросил Иван, -- а вы ее нашли? Она
вам осталась верна?
-- Вот она, -- ответил мастер и указал на стену. От белой стены
отделилась темная Маргарита и подошла к постели. Она смотрела на лежащего
юношу, и в глазах ее читалась скорбь.
-- Бедный, бедный, -- беззвучно зашептала Маргарита и наклонилась к
постели.
-- Какая красивая, -- без зависти, но с грустью и с каким-то тихим
умилением проговорил Иван, -- вишь ты, как у вас все хорошо вышло. А вот у
меня не так, -- тут он подумал и задумчиво прибавил: -- А впрочем, может
быть, и так...
-- Так, так, -- прошептала Маргарита и совсем склонилась к лежащему, --
вот я вас поцелую в лоб, и все у вас будет так, как надо... В этом вы уж мне
поверьте, я все уже видела, все знаю.
Лежащий юноша охватил ее шею руками, и она поцеловала его.
-- Прощай, ученик, -- чуть слышно сказал мастер и стал таять в воздухе.
Он исчез, с ним вместе исчезла и Маргарита. Балконная решетка закрылась.
Иванушка впал в беспокойство. Он сел на постели, оглянулся тревожно,
даже простонал, заговорил сам с собой, поднялся. Гроза бушевала все сильнее
и, видимо, растревожила его душу. Волновало его также то, что за дверью он
своим, уже привыкшим к постоянной тишине, слухом уловил беспокойные шаги,
глухие голоса за дверью. Он позвал, нервничая уже и вздрагивая:
-- Прасковья Федоровна!
Прасковья Федоровна уже входила в комнату, вопросительно и тревожно
глядя на Иванушку.
-- Что? Что такое? -- спрашивала она, -- гроза волнует? Ну, ничего,
ничего... Сейчас вам поможем. Сейчас я доктора позову.
-- Нет, Прасковья Федоровна, не надо доктора звать, -- сказал Иванушка,
беспокойно глядя не на Прасковью Федоровну, а в стену, -- со мною ничего
особенного такого нет. Я уже разбираюсь теперь, вы не бойтесь. А вы мне
лучше скажите, -- задушевно попросил Иван, -- а что там рядом, в сто
восемнадцатой комнате сейчас случилось?
-- В восемнадцатой? -- переспросила Прасковья Федоровна, и глаза ее
забегали, -- а ничего там не случилось. -- Но голос ее был фальшив, Иванушка
тотчас это заметил и сказал:
-- Э, Прасковья Федоровна! Вы такой человек правдивый... Вы думаете, я
бушевать стану? Нет, Прасковья Федоровна, этого не будет. А вы лучше прямо
говорите. Я ведь через стену все чувствую.
-- Скончался сосед ваш сейчас, -- прошептала Прасковья Федоровна, не
будучи в силах преодолеть свою правдивость и доброту, и испуганно поглядела
на Иванушку, вся одевшись светом молнии. Но с Иванушкой ничего не произошло
страшного. Он только многозначительно поднял палец и сказал:
-- Я так и знал! Я уверяю вас, Прасковья Федоровна, что сейчас в городе
еще скончался один человек. Я даже знаю, кто, -- тут Иванушка таинственно
улыбнулся, -- это женщина.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 09:42, 22.09.2008
Глава 31. На Воробьевых горах




Грозу унесло без следа, и, аркой перекинувшись через всю Москву, стояла
в небе разноцветная радуга, пила воду из Москвы-реки. На высоте, на холме,
между двумя рощами виднелись три темных силуэта. Воланд, Коровьев и Бегемот
сидели на черных конях в седлах, глядя на раскинувшийся за рекою город с
ломаным солнцем, сверкающим в тысячах окон, обращенных на запад, на
пряничные башни девичьего монастыря.
В воздухе зашумело, и Азазелло, у которого в черном хвосте его плаща
летели мастер и Маргарита, опустился вместе с ними возле группы
дожидающихся.
-- Пришлось мне вас побеспокоить, Маргарита Николаевна и мастер, --
заговорил Воланд после некоторого молчания, -- но вы не будьте на меня в
претензии. Не думаю, чтоб вы об этом пожалели. Ну, что же, -- обратился он к
одному мастеру, -- попрощайтесь с городом. Нам пора, -- Воланд указал рукою
в черной перчатке с раструбом туда, где бесчисленные солнца плавили стекло
за рекою, где над этими солнцами стоял туман, дым, пар раскаленного за день
города.

Мастер выбросился из седла, покинул сидящих и побежал к обрыву холма.
Черный плащ тащился за ним по земле. Мастер стал смотреть на город. В первые
мгновения к сердцу подкралась щемящая грусть, но очень быстро она сменилась
сладковатой тревогой, бродячим цыганским волнением.
-- Навсегда! Это надо осмыслить, -- прошептал мастер и лизнул сухие,
растрескавшиеся губы. Он стал прислушиваться и точно отмечать все, что
происходит в его душе. Его волнение перешло, как ему показалось, в чувство
горькой обиды. Но та была нестойкой, пропала и почему-то сменилась
горделивым равнодушием, а оно -- предчувствием постоянного покоя.
Группа всадников дожидалась мастера молча. Группа всадников смотрела,
как длинная черная фигура на краю обрыва жестикулирует, то поднимает голову,
как бы стараясь перебросить взгляд через весь город, заглянуть за его края,
то вешает голову, как будто изучая истоптанную чахлую траву под ногами.
Прервал молчание соскучившийся Бегемот.
-- Разрешите мне, мэтр, -- заговорил он, -- свистнуть перед скачкой на
прощание.
-- Ты можешь испугать даму, -- ответил Воланд, -- и, кроме того, не
забудь, что все твои сегодняшние безобразия уже закончились.
-- Ах нет, нет, мессир, -- отозвалась Маргарита, сидящая в седле, как
амазонка, подбоченившись и свесив до земли острый шлейф, -- разрешите ему,
пусть он свистнет. Меня охватила грусть перед дальней дорогой. Не правда ли,
мессир, она вполне естественна, даже тогда, когда человек знает, что в конце
этой дороги его ждет счастье? Пусть посмешит он нас, а то я боюсь, что это
кончится слезами, и все будет испорчено перед дорогой!
Воланд кивнул Бегемоту, тот очень оживился, соскочил с седла наземь,
вложил пальцы в рот, надул щеки и свистнул. У Маргариты зазвенело в ушах.
Конь ее взбросился на дыбы, в роще посыпались сухие сучья с деревьев,
взлетела целая стая ворон и воробьев, столб пыли понесло к реке, и видно
было, как в речном трамвае, проходившем мимо пристани, снесло у пассажиров
несколько кепок в воду. Мастер вздрогнул от свиста, но не обернулся, а стал
жестикулировать еще беспокойнее, поднимая руку к небу, как бы грозя городу.
Бегемот горделиво огляделся.
-- Свистнуто, не спорю, -- снисходительно заметил Коровьев, --
действительно свистнуто, но, если говорить беспристрастно, свистнуто очень
средне!
-- Я ведь не регент, -- с достоинством и надувшись, ответил Бегемот и
неожиданно подмигнул Маргарите.
-- А дай-кось я попробую по старой памяти, -- сказал Коровьев, потер
руки, подул на пальцы.
-- Но ты смотри, смотри, -- послышался суровый голос Воланда с коня, --
без членовредительских штук!
-- Мессир, поверьте, -- отозвался Коровьев и приложил руку к сердцу, --
пошутить, исключительно пошутить... -- Тут он вдруг вытянулся вверх, как
будто был резиновый, из пальцев правой руки устроил какую-то хитрую фигуру,
завился, как винт, и затем, внезапно раскрутившись, свистнул.
Этого свиста Маргарита не услыхала, но она его увидела в то время, как
ее вместе с горячим конем бросило саженей на десять в сторону. Рядом с нею с
корнем вырвало дубовое дерево, и земля покрылась трещинами до самой реки.
Огромный пласт берега, вместе с пристанью и рестораном, высадило в реку.
Вода в ней вскипела, взметнулась, и на противоположный берег, зеленый и
низменный, выплеснуло целый речной трамвай с совершенно невредимыми
пассажирами. К ногам храпящего коня Маргариты швырнуло убитую свистом Фагота
галку. Мастера вспугнул этот свист. Он ухватился за голову и побежал обратно
к группе дожидавшихся его спутников.
-- Ну что же, -- обратился к нему Воланд с высоты своего коня, -- все
счета оплачены? Прощание совершилось?
-- Да, совершилось, -- ответил мастер и, успокоившись, поглядел в лицо
Воланду прямо и смело.
И тогда над горами прокатился, как трубный голос, страшный голос
Воланда:
-- Пора!! -- и резкий свист и хохот Бегемота.
Кони рванулись, и всадники поднялись вверх и поскакали. Маргарита
чувствовала, как ее бешеный конь грызет и тянет мундштук. Плащ Воланда
вздуло над головами всей кавалькады, этим плащом начало закрывать вечереющий
небосвод. Когда на мгновение черный покров отнесло в сторону, Маргарита на
скаку обернулась и увидела, что сзади нет не только разноцветных башен с
разворачивающимся над ними аэропланом, но нет уже давно и самого города,
который ушел в землю и оставил по себе только туман.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 09:44, 22.09.2008
Глава 32. Прощение и вечный приют




Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над
болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто
летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это
знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца и реки,
он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна
<успокоит его.>
Волшебные черные кони и те утомились и несли своих всадников медленно,
и неизбежная ночь стала их догонять. Чуя ее за своею спиною, притих даже
неугомонный Бегемот и, вцепившись в седло когтями, летел молчаливый и
серьезный, распушив свой хвост. Ночь начала закрывать черным платком леса и
луга, ночь зажигала печальные огонечки где-то далеко внизу, теперь уже
неинтересные и ненужные ни Маргарите, ни мастеру, чужие огоньки. Ночь
обгоняла кавалькаду, сеялась на нее сверху и выбрасывала то там, то тут в
загрустившем небе белые пятнышки звезд.
Ночь густела, летела рядом, хватала скачущих за плащи и, содрав их с
плеч, разоблачала обманы. И когда Маргарита, обдуваемая прохладным ветром,
открывала глаза, она видела, как меняется облик всех летящих к своей цели.
Когда же навстречу им из-за края леса начала выходить багровая и полная
луна, все обманы исчезли, свалилась в болото, утонула в туманах колдовская
нестойкая одежда.
Вряд ли теперь узнали бы Коровьева-Фагота, самозванного переводчика при
таинственном и не нуждающемся ни в каких переводах консультанте, в том, кто
теперь летел непосредственно рядом с Воландом по правую руку подруги
мастера. На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробьевы горы
под именем Коровьева-Фагота, теперь скакал, тихо звеня золотою цепью повода,
темно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом. Он
уперся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он не интересовался землею
под собою, он думал о чем-то своем, летя рядом с Воландом.
-- Почему он так изменился? -- спросила тихо Маргарита под свист ветра
у Воланда.
-- Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, -- ответил Воланд,
поворачивая к Маргарите свое лицо с тихо горящим глазом, -- его каламбур,
который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И
рыцарю пришлось после этого прошутить немного больше и дольше, нежели он
предполагал. Но сегодня такая ночь, когда сводятся счеты. Рыцарь свой счет
оплатил и закрыл!
Ночь оторвала и пушистый хвост у Бегемота, содрала с него шерсть и
расшвыряла ее клочья по болотам. Тот, кто был котом, потешавшим князя тьмы,
теперь оказался худеньким юношей, демоном-пажом, лучшим шутом, какой
существовал когда-либо в мире. Теперь притих и он и летел беззвучно,
подставив свое молодое лицо под свет, льющийся от луны.
Сбоку всех летел, блистая сталью доспехов, Азазелло. Луна изменила и
его лицо. Исчез бесследно нелепый безобразный клык, и кривоглазие оказалось
фальшивым. Оба глаза Азазелло были одинаковые, пустые и черные, а лицо белое
и холодное. Теперь Азазелло летел в своем настоящем виде, как демон
безводной пустыни, демон-убийца.
Себя Маргарита видеть не могла, но она хорошо видела, как изменился
мастер. Волосы его белели теперь при луне и сзади собирались в косу, и она
летела по ветру. Когда ветер отдувал плащ от ног мастера, Маргарита видела
на ботфортах его то потухающие, то загорающиеся звездочки шпор. Подобно
юноше-демону, мастер летел, не сводя глаз с луны, но улыбался ей, как будто
знакомой хорошо и любимой, и что-то, по приобретенной в комнате N 118-й
привычке, сам себе бормотал.
И, наконец, Воланд летел тоже в своем настоящем обличье. Маргарита не
могла бы сказать, из чего сделан повод его коня, и думала, что возможно, что
это лунные цепочки и самый конь -- только глыба мрака, и грива этого коня --
туча, а шпоры всадника -- белые пятна звезд.
Так летели в молчании долго, пока и сама местность внизу не стала
меняться. Печальные леса утонули в земном мраке и увлекли за собою и тусклые
лезвия рек. Внизу появились и стали отблескивать валуны, а между ними
зачернели провалы, в которые не проникал свет луны.
Воланд осадил своего коня на каменистой безрадостной плоской вершине, и
тогда всадники двинулись шагом, слушая, как кони их подковами давят кремни и
камни. Луна заливала площадку зелено и ярко, и Маргарита скоро разглядела в
пустынной местности кресло и в нем белую фигуру сидящего человека. Возможно,
что этот сидящий был глух или слишком погружен в размышление. Он не слыхал,
как содрогалась каменистая земля под тяжестью коней, и всадники, не тревожа
его, приблизились к нему.
Луна хорошо помогала Маргарите, светила лучше, чем самый лучший
электрический фонарь, и Маргарита видела, что сидящий, глаза которого
казались слепыми, коротко потирает свои руки и эти самые незрячие глаза
вперяет в диск луны. Теперь уж Маргарита видела, что рядом с тяжелым
каменным креслом, на котором блестят от луны какие-то искры, лежит темная,
громадная остроухая собака и так же, как ее хозяин, беспокойно глядит на
луну.
У ног сидящего валяются черепки разбитого кувшина и простирается
невысыхающая черно-красная лужа.
Всадники остановили своих коней.
-- Ваш роман прочитали, -- заговорил Воланд, поворачиваясь к мастеру,
-- и сказали только одно, что он, к сожалению, не окончен. Так вот, мне
хотелось показать вам вашего героя. Около двух тысяч лет сидит он на этой
площадке и спит, но когда приходит полная луна, как видите, его терзает
бессонница. Она мучает не только его, но и его верного сторожа, собаку. Если
верно, что трусость -- самый тяжкий порок, то, пожалуй, собака в нем не
виновата. Единственно, чего боялся храбрый пес, это грозы. Ну что ж, тот,
кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.
-- Что он говорит? -- спросила Маргарита, и совершенно спокойное ее
лицо подернулось дымкой сострадания.
-- Он говорит, -- раздался голос Воланда, -- одно и то же, он говорит,
что и при луне ему нет покоя и что у него плохая должность. Так говорит он
всегда, когда не спит, а когда спит, то видит одно и то же -- лунную дорогу,
и хочет пойти по ней и разговаривать с арестантом Га-Ноцри, потому, что, как
он утверждает, он чего-то не договорил тогда, давно, четырнадцатого числа
весеннего месяца нисана. Но, увы, на эту дорогу ему выйти почему-то не
удается, и к нему никто не приходит. Тогда, что же поделаешь, приходится
разговаривать ему с самим собою. Впрочем, нужно же какое-нибудь
разнообразие, и к своей речи о луне он нередко прибавляет, что более всего в
мире ненавидит свое бессмертие и неслыханную славу. Он утверждает, что
охотно бы поменялся своею участью с оборванным бродягой Левием Матвеем.
-- Двенадцать тысяч лун за одну луну когда-то, не слишком ли это много?
-- спросила Маргарита.
-- Повторяется история с Фридой? -- сказал Воланд, -- но, Маргарита,
здесь не тревожьте себя. Все будет правильно, на этом построен мир.
-- Отпустите его, -- вдруг пронзительно крикнула Маргарита так, как
когда-то кричала, когда была ведьмой, и от этого крика сорвался камень в
горах и полетел по уступам в бездну, оглашая горы грохотом. Но Маргарита не
могла сказать, был ли это грохот падения или грохот сатанинского смеха. Как
бы то ни было, Воланд смеялся, поглядывая на Маргариту, и говорил:
-- Не надо кричать в горах, он все равно привык к обвалам, и это его не
встревожит. Вам не надо просить за него, Маргарита, потому что за него уже
попросил тот, с кем он так стремится разговаривать, -- тут Воланд опять
повернулся к мастеру и сказал: -- Ну что же, теперь ваш роман вы можете
кончить одною фразой!
Мастер как будто бы этого ждал уже, пока стоял неподвижно и смотрел на
сидящего прокуратора. Он сложил руки рупором и крикнул так, что эхо
запрыгало по безлюдным и безлесым горам:
-- Свободен! Свободен! Он ждет тебя!
Горы превратили голос мастера в гром, и этот же гром их разрушил.
Проклятые скалистые стены упали. Осталась только площадка с каменным
креслом. Над черной бездной, в которую ушли стены, загорелся необъятный
город с царствующими над ним сверкающими идолами над пышно разросшимся за
много тысяч этих лун садом. Прямо к этому саду протянулась долгожданная
прокуратором лунная дорога, и первым по ней кинулся бежать остроухий пес.
Человек в белом плаще с кровавым подбоем поднялся с кресла и что-то
прокричал хриплым, сорванным голосом. Нельзя было разобрать, плачет ли он
или смеется, и что он кричит. Видно было только, что вслед за своим верным
стражем по лунной дороге стремительно побежал и он.
-- Мне туда, за ним? -- спросил беспокойно мастер, тронув поводья.
-- Нет, -- ответил Воланд, -- зачем же гнаться по следам того, что уже
окончено?
-- Так, значит, туда? -- спросил мастер, повернулся и указал назад,
туда, где соткался в тылу недавно покинутый город с монастырскими пряничными
башнями, с разбитым вдребезги солнцем в стекле.
-- Тоже нет, -- ответил Воланд, и голос его сгустился и потек над
скалами, -- романтический мастер! Тот, кого так жаждет видеть выдуманный
вами герой, которого вы сами только что отпустили, прочел ваш роман. -- Тут
Воланд повернулся к Маргарите: -- Маргарита Николаевна! Нельзя не поверить в
то, что вы старались выдумать для мастера наилучшее будущее, но, право, то,
что я предлагаю вам, и то, о чем просил Иешуа за вас же, за вас, -- еще
лучше. Оставьте их вдвоем, -- говорил Воланд, склоняясь со своего седла к
седлу мастера и указывая вслед ушедшему прокуратору, -- не будем им мешать.
И, может быть, до чего-нибудь они договорятся, -- тут Воланд махнул рукой в
сторону Ершалаима, и он погас.
-- И там тоже, -- Воланд указал в тыл, -- что делать вам в подвальчике?
-- тут потухло сломанное солнце в стекле. -- Зачем? -- продолжал Воланд
убедительно и мягко, -- о, трижды романтический мастер, неужто вы не хотите
днем гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а
вечером слушать музыку Шуберта? Неужели ж вам не будет приятно писать при
свечах гусиным пером? Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над
ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула? Туда, туда.
Там ждет уже вас дом и старый слуга, свечи уже горят, а скоро они потухнут,
потому что вы немедленно встретите рассвет. По этой дороге, мастер, по этой.
Прощайте! Мне пора.
-- Прощайте! -- одним криком ответили Воланду Маргарита и мастер. Тогда
черный Воланд, не разбирая никакой дороги, кинулся в провал, и вслед за ним,
шумя, обрушилась его свита. Ни скал, ни площадки, ни лунной дороги, ни
Ершалаима не стало вокруг. Пропали и черные кони. Мастер и Маргарита увидели
обещанный рассвет. Он начинался тут же, непосредственно после полуночной
луны. Мастер шел со своею подругой в блеске первых утренних лучей через
каменистый мшистый мостик. Он пересек его. Ручей остался позади верных
любовников, и они шли по песчаной дороге.
-- Слушай беззвучие, -- говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под
ее босыми ногами, -- слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни,
-- тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в
награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к
самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе
придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит.
Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в
комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и
вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты
станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон
буду я.
Так говорила Маргарита, идя с мастером по направлению к вечному их
дому, и мастеру казалось, что слова Маргариты струятся так же, как струился
и шептал оставленный позади ручей, и память мастера, беспокойная, исколотая
иглами память стала потухать. Кто-то отпускал на свободу мастера, как сам он
только что отпустил им созданного героя. Этот герой ушел в бездну, ушел
безвозвратно, прощенный в ночь на воскресенье сын короля-звездочета,
жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 09:46, 22.09.2008
Эпилог




Но все-таки, что же было дальше-то в Москве после того, как в субботний
вечер на закате Воланд покинул столицу, исчезнув вместе со своей свитой с
Воробьевых гор?
О том, что в течение долгого времени по всей столице шел тяжелый гул
самых невероятных слухов, очень быстро перекинувшихся и в отдаленные и
глухие места провинции, и говорить не приходится, и слухи эти даже тошно
повторять.
Пишущий эти правдивые строки сам лично, направляясь в Феодосию, слышал
в поезде рассказ о том, как в Москве две тысячи человек вышли из театра
нагишом в буквальном смысле слова и в таком виде разъехались по домам в
таксомоторах.
Шепот "нечистая сила..." слышался в очередях, стоявших у молочных, в
трамваях, в магазинах, в квартирах, в кухнях, в поездах, и дачных и дальнего
следования, на станциях и полустанках, на дачах и на пляжах.
Наиболее развитые и культурные люди в этих рассказах о нечистой силе,
навестившей столицу, разумеется, никакого участия не принимали и даже
смеялись над ними и пытались рассказчиков образумить. Но факт все-таки
остается фактом, и отмахнуться от него без объяснений никак нельзя: кто-то
побывал в столице. Уж одни угольки, оставшиеся от Грибоедова, да и многое
другое слишком красноречиво это подтверждали.
Культурные люди стали на точку зрения следствия: работала шайка
гипнотизеров и чревовещателей, великолепно владеющая своим искусством.
Меры к ее поимке, как в Москве, так и за пределами ее далеко, были,
конечно, приняты немедленные и энергичные, но, к великому сожалению,
результатов не дали. Именующий себя Воландом со всеми своими присными исчез
и ни в Москву более не возвращался и нигде вообще не появился и ничем себя
не проявил. Совершенно естественно, что возникло предположение о том, что он
бежал за границу, но и там нигде он не обозначился.
Следствие по его делу продолжалось долго. Ведь как-никак, а дело это
было чудовищно! Не говоря уже о четырех сожженных домах и о сотнях сведенных
с ума людей, были и убитые. О двух это можно сказать точно: о Берлиозе и об
этом несчастном служащем в бюро по ознакомлению иностранцев с
достопримечательностями Москвы, бывшем бароне Майгеле. Ведь они-то были
убиты. Обгоревшие кости второго были обнаружены в квартире N 50 по Садовой
улице, после того как потушили пожар. Да, были жертвы, и эти жертвы
требовали следствия.
Но были и еще жертвы, и уже после того, как Воланд покинул столицу, и
этими жертвами стали, как это ни грустно, черные коты.
Штук сто примерно этих мирных, преданных человеку и полезных ему
животных были застрелены или истреблены иными способами в разных местах
страны. Десятка полтора котов, иногда в сильно изуродованном виде, были
доставлены в отделения милиции в разных городах. Например, в Армавире один
из ни в чем не повинных котов был приведен каким-то гражданином в милицию со
связанными передними лапами.
Подкараулил этого кота гражданин в тот момент, когда животное с
вороватым видом (что же поделаешь, что у котов такой вид? Это не оттого, что
они порочны, а оттого, что они боятся, чтобы кто-либо из существ более
сильных, чем они, -- собаки и люди, -- не причинили им какой-нибудь вред или
обиду. И то и другое очень нетрудно, но чести в этом, уверяю, нет никакой.
Да, нет никакой!), да, так с вороватым видом кот собирался устремиться
зачем-то в лопухи.
Навалившись на кота и срывая с шеи галстук, чтобы вязать его, гражданин
ядовито и угрожающе бормотал:
-- Ага! Стало быть, теперь к нам, в Армавир, пожаловали, господин
гипнотизер? Ну, здесь вас не испугались. Да вы не притворяйтесь немым. Нам
уже понятно, что вы за гусь!
Вел кота в милицию гражданин, таща бедного зверя за передние лапы,
скрученные зеленым галстуком, и добиваясь легкими пинками, чтобы кот
непременно шел на задних лапах.
-- Вы, -- кричал гражданин, сопровождаемый свистящими мальчишками, --
бросьте, бросьте дурака валять! Не выйдет это! Извольте ходить, как все
ходят!
Черный кот только заводил мученические глаза. Лишенный природой дара
слова, он ни в чем не мог оправдаться. Спасением своим бедный зверь обязан в
первую очередь милиции, а кроме того, своей хозяйке, почтенной
старушке-вдове. Лишь только кот был доставлен в отделение, там убедились,
что от гражданина сильнейшим образом пахнет спиртом, вследствие чего в
показаниях его тотчас же усомнились. А тем временем старушка, узнавшая от
соседей, что ее кота замели, кинулась бежать в отделение и поспела вовремя.
Она дала самые лестные рекомендации коту, объяснила, что знает его пять лет
с тех пор, как он был котенком, ручается за него, как за самое себя,
доказала, что он ни в чем плохом не замечен и никогда не ездил в Москву. Как
он родился в Армавире, так в нем и вырос и учился ловить мышей.
Кот был развязан и возвращен владелице, хлебнув, правда, горя, узнав на
практике, что такое ошибка и клевета.
Кроме котов, некоторые незначительные неприятности постигли кое-кого из
людей. Произошло несколько арестов. В числе других задержанными на короткое
время оказались: в Ленинграде -- граждане Вольман и Вольпер, в Саратове,
Киеве и Харькове -- трое Володиных, в Казани -- Волох, а в Пензе, и уж
совершенно неизвестно почему, -- кандидат химических наук Ветчинкевич...
Правда, тот был огромного роста, очень смуглый брюнет.
Попались в разных местах, кроме того, девять Коровиных, четыре
Коровкина и двое Караваевых.
Некоего гражданина сняли с севастопольского поезда связанным на станции
Белгород. Гражданин этот вздумал развлечь едущих с ним пассажиров карточными
фокусами.
В Ярославле, как раз в обеденную пору, в ресторан явился гражданин с
примусом в руках, который он только что взял из починки. Двое швейцаров,
лишь только увидели его, бросили свои посты в раздевалке и бежали, а за ними
бежали из ресторана все посетители и служащие. При этом у кассирши
непонятным образом пропала вся выручка.
Было еще многое, всего не вспомнишь. Было большое брожение умов.
Еще и еще раз нужно отдать справедливость следствию. Все было сделано
не только для того, чтобы поймать преступников, но и для того, чтобы
объяснить все то, что они натворили. И все это было объяснено, и объяснения
эти нельзя не признать и толковыми и неопровержимыми.
Представители следствия и опытные психиатры установили, что члены
преступной шайки или, по крайней мере, один из них (преимущественно
подозрение в этом падало на Коровьева) являлись невиданной силы
гипнотизерами, могущими показывать себя не в том месте, где они на самом
деле находились, а на позициях мнимых, смещенных. Помимо этого, они свободно
внушали столкнувшимся с ними, что некие вещи или люди находятся там, где на
самом деле их не было, и наоборот, удаляли из поля зрения те вещи или людей,
которые действительно в этом поле зрения имелись.
В свете таких объяснений решительно все понятно, и даже наиболее
волновавшая граждан, ничем, казалось бы, не объяснимая неуязвимость кота,
обстрелянного в квартире N 50, при попытках взять его под стражу.
Никакого кота на люстре, натурально, не было, никто и не думал
отстреливаться, стреляли по пустому месту, в то время как Коровьев,
внушивший, что кот безобразничает на люстре, мог свободно находиться за
спиной стрелявших, кривляясь и наслаждаясь своею громадной, но преступно
использованной способностью внушать. Он же, конечно, и поджег квартиру,
разлив бензин.
Ни в какую Ялту, конечно, Степа Лиходеев не улетал (это не под силу
даже Коровьеву) и телеграмм оттуда не посылал. После того, как он упал в
обморок в ювелиршиной квартире, испуганный фокусом Коровьева, показавшего
ему кота с маринованным грибом на вилке, он пролежал в ней до тех пор, пока
Коровьев, издеваясь над ним, не напялил на него войлочную шляпу и не
отправил его на московский аэродром, внушив предварительно встречавшим Степу
представителям угрозыска, что Степа вылезет из аэроплана, прилетевшего из
Севастополя.
Правда, угрозыск Ялты утверждал, что он принимал босого Степу и
телеграммы насчет Степы в Москву слал, но ни одной копии этих телеграмм в
делах никак не обнаружилось, из чего был сделан печальный, но совершенно
несокрушимый вывод, что гипнотизерская банда обладает способностью
гипнотизировать на громадном расстоянии, и притом не только отдельных лиц,
но и целые группы их. При этих условиях преступники могли свести с ума людей
с самой стойкой психической организацией.
Что там говорить о таких пустяках, как колода карт в чужом кармане в
партере, или исчезнувшие дамские платья, или мяукающий берет и прочее в этом
же роде! Такие штуки может отколоть любой профессионал-гипнотизер средней
силы, в том числе и нехитрый фокус с оторванием головы у конферансье.
Говорящий кот -- тоже сущий вздор. Для того, чтобы предъявить людям такого
кота, достаточно владеть первыми основами чревовещания, а вряд ли кто-нибудь
усомнится в том, что искусство Коровьева шло значительно дальше этих основ.
Да, дело тут вовсе не в колодах, фальшивых письмах в портфеле Никанора
Ивановича. Это все пустяки. Это он, Коровьев, погнал под трамвай Берлиоза на
верную смерть. Это он свел с ума бедного поэта Ивана Бездомного, он
заставлял его грезить и видеть в мучительных снах древний Ершалаим и
сожженную солнцем безводную Лысую Гору с тремя повешенными на столбах. Это
он и его шайка заставили исчезнуть из Москвы Маргариту Николаевну и ее
домработницу Наташу. Кстати: этим делом следствие занималось особенно
внимательно. Требовалось выяснить, были ли похищены эти женщины шайкой убийц
и поджигателей или же бежали вместе с преступной компанией добровольно?
Основываясь на нелепых и путаных показаниях Николая Ивановича и приняв во
внимание странную и безумную записку Маргариты Николаевны, оставленную мужу,
записку, в которой она пишет, что уходит в ведьмы, учтя то обстоятельство,
что Наташа исчезла, оставив все свои носильные вещи на месте, -- следствие
пришло к заключению, что и хозяйка и ее домработница были загипнотизированы,
подобно многим другим, и в таком виде похищены бандой. Возникла и, вероятно,
совершенно правильная мысль, что преступников привлекла красота обеих
женщин.
Но вот что осталось совершенно неясным для следствия -- это побуждение,
заставившее шайку похитить душевнобольного, именующего себя мастером, из
психиатрической клиники. Этого установить не удалось, как не удалось добыть
и фамилию похищенного больного. Так и сгинул он навсегда под мертвой
кличкой: "Номер сто восемнадцатый из первого корпуса".
Итак, почти все объяснилось, и кончилось следствие, как вообще все
кончается.
Прошло несколько лет, и граждане стали забывать и Воланда, и Коровьева,
и прочих. Произошли многие изменения в жизни тех, кто пострадал от Воланда и
его присных, и как бы ни были мелки и незначительны эти изменения, все же
следует их отметить.
Жорж, например, Бенгальский, проведя в лечебнице четыре месяца,
поправился и вышел, но службу в Варьете вынужден был покинуть, и в самое
горячее время, когда публика валом шла за билетами, -- память о черной магии
и ее разоблачениях оказалась очень живуча. Бросил Бенгальский Варьете, ибо
понимал, что представать ежевечерне перед двумя тысячами человек, быть
неизбежно узнаваемым и бесконечно подвергаться глумливым вопросам о том, как
ему лучше: с головой или без головы? -- слишком мучительно.
Да, кроме того, утратил конферансье значительную дозу своей веселости,
которая столь необходима при его профессии. Осталась у него неприятная,
тягостная привычка каждую весну в полнолуние впадать в тревожное состояние,
внезапно хвататься за шею, испуганно оглядываться и плакать. Припадки эти
проходили, но все же при наличности их прежним делом нельзя было заниматься,
и конферансье ушел на покой и начал жить на свои сбережения, которых, по его
скромному подсчету, должно было хватить ему на пятнадцать лет.
Он ушел и никогда больше не встречался с Варенухой, приобревшим
всеобщую популярность и любовь за свою невероятную, даже среди театральных
администраторов, отзывчивость и вежливость. Контрамарочники, например, его
иначе не называли, как отец-благодетель. В какое бы время кто бы ни позвонил
в Варьете, всегда слышался в трубке мягкий, но грустный голос: "Я вас
слушаю", -- а на просьбу позвать к телефону Варенуху, тот же голос поспешно
отвечал: "Я к вашим услугам". Но зато и страдал же Иван Савельевич от своей
вежливости!
Степе Лиходееву больше не приходится разговаривать по телефону в
Варьете. Немедленно после выхода из клиники, в которой Степа провел восемь
дней, его перебросили в Ростов, где он получил назначение на должность
заведующего большим гастрономическим магазином. Ходят слухи, что он
совершенно перестал пить портвейн и пьет только водку, настоянную на
смородиновых почках, отчего очень поздоровел. Говорят, что стал молчалив и
сторонится женщин.
Удаление Степана Богдановича из Варьете не доставило Римскому той
радости, о которой он так жадно мечтал в продолжение нескольких лет. После
клиники и Кисловодска старенький-престаренький, с трясущейся головой,
финдиректор подал заявление об уходе из Варьете. Интересно, что это
заявление привезла в Варьете супруга Римского. Сам Григорий Данилович не
нашел в себе силы даже днем побывать в том здании, где видел он залитое
луной треснувшее стекло в окне и длинную руку, пробирающуюся к нижней
задвижке.
Уволившись из Варьете, финдиректор поступил в театр детских кукол в
Замоскворечье. В этом театре ему уже не пришлось сталкиваться по делам
акустики с почтеннейшим Аркадием Аполлоновичем Семплеяровым. Того в два
счета перебросили в Брянск и назначили заведующим грибнозаготовочным
пунктом. Едят теперь Москвичи соленые рыжики и маринованные белые и не
нахвалятся ими и до чрезвычайности радуются этой переброске. Дело прошлое, и
можно сказать, что не клеились у Аркадия Аполлоновича дела с акустикой, и
сколько ни старался он улучшить ее, она какая была, такая и осталась.
К числу лиц, порвавших с театром, помимо Аркадия Аполлоновича, надлежит
отнести и Никанора Ивановича Босого, хоть тот и не был ничем связан с
театрами, кроме любви к даровым билетам. Никанор Иванович не только не ходит
ни в какой театр ни за деньги, ни даром, но даже меняется в лице при всяком
театральном разговоре. В не меньшей, а в большей степени возненавидел он,
помимо театра, поэта Пушкина и талантливого артиста Савву Потаповича
Куролесова. Того -- до такой степени, что в прошлом году, увидев в газете
окаймленное черным объявление в том, что Савву Потаповича в самый расцвет
его карьеры хватил удар, -- Никанор Иванович побагровел до того, что сам
чуть не отправился вслед за Саввой Потаповичем, и взревел: "Так ему и надо!"
Более того, в тот же вечер Никанор Иванович, на которого смерть популярного
артиста навеяла массу тягостных воспоминаний, один, в компании только с
полной луной, освещающей Садовую, напился до ужаса. И с каждой рюмкой
удлинялась перед ним проклятая цепь ненавистных фигур, и были в этой цепи и
Дунчиль Сергей Герардович, и красотка Ида Геркуларовна, и тот рыжий владелец
бойцовых гусей, и откровенный Канавкин Николай.
Ну, а с теми-то что же случилось? Помилуйте! Ровно ничего с ними не
случилось, да и случиться не может, ибо никогда в действительности не было
их, как не было и симпатичного артиста-конферансье, и самого театра, и
старой сквалыги пороховниковой тетки, гноящей валюту в погребе, и уж,
конечно, золотых труб не было и наглых поваров. Все это только снилось
Никанору Ивановичу под влиянием поганца Коровьева. Единственный живой,
влетевший в этот сон, именно и был Савва Потапович -- артист, и ввязался он
в это только потому, что врезался в память Никанору Ивановичу благодаря
своим частым выступлениям по радио. Он был, а остальных не было.
Так, может быть, не было и Алоизия Могарыча? О, нет! Этот не только
был, но и сейчас существует, и именно в той должности, от которой отказался
Римский, то есть в должности финдиректора Варьете.
Опомнившись, примерно через сутки после визита к Воланду, в поезде,
где-то под Вяткой, Алоизий убедился в том, что, уехав в помрачении ума
зачем-то из Москвы, он забыл надеть брюки, но зато непонятно для чего украл
совсем ненужную ему домовую книгу застройщика. Уплатив колоссальные деньги
проводнику, Алоизий приобрел у него старую и засаленную пару штанов и из
Вятки повернул обратно. Но домика застройщика он, увы, уже не нашел. Ветхое
барахло начисто слизнуло огнем. Но Алоизий был человеком чрезвычайно
предприимчивым, через две недели он уже жил в прекрасной комнате в
Брюсовском переулке, а через несколько месяцев уже сидел в кабинете
Римского. И как раньше Римский страдал из-за Степы, так теперь Варенуха
мучился из-за Алоизия. Мечтает теперь Иван Савельевич только об одном, чтобы
этого Алоизия убрали из Варьете куда-нибудь с глаз долой, потому что, как
шепчет иногда Варенуха в интимной компании, "Такой сволочи, как этот
Алоизий, он будто бы никогда не встречал в жизни и что будто бы от этого
Алоизия он ждет всего, чего угодно".
Впрочем, может быть, администратор и пристрастен. Никаких темных дел за
Алоизием не замечено, как и вообще никаких дел, если не считать, конечно,
назначения на место буфетчика Сокова какого-то другого. Андрей же Фокич умер
от рака печени в клинике Первого МГУ месяцев через девять после появления
Воланда в Москве...
Да, прошло несколько лет, и затянулись правдиво описанные в этой книге
происшествия и угасли в памяти. Но не у всех, но не у всех.
Каждый год, лишь только наступает весеннее праздничное полнолуние, под
вечер появляется под липами на Патриарших прудах человек лет тридцати или
тридцати с лишним. Рыжеватый, зеленоглазый, скромно одетый человек. Это --
сотрудник института истории и философии, профессор Иван Николаевич Понырев.
Придя под липы, он всегда садится на ту самую скамейку, на которой
сидел в тот вечер, когда давно позабытый всеми Берлиоз в последний раз в
своей жизни видел разваливающуюся на куски луну.
Теперь она, цельная, в начале вечера белая, а затем золотая, с темным
коньком-драконом, плывет над бывшим поэтом, Иваном Николаевичем, и в то же
время стоит на одном месте в своей высоте.
Ивану Николаевичу все известно, он все знает и понимает. Он знает, что
в молодости он стал жертвой преступных гипнотизеров, лечился после этого и
вылечился. Но знает он также, что кое с чем он совладать не может. Не может
он совладать с этим весенним полнолунием. Лишь только оно начинает
приближаться, лишь только начинает разрастаться и наливаться золотом
светило, которое когда-то висело выше двух пятисвечий, становится Иван
Николаевич беспокоен, нервничает, теряет аппетит и сон, дожидается, пока
созреет луна. И когда наступает полнолуние, ничто не удержит Ивана
Николаевича дома. Под вечер он выходит и идет на Патриаршие пруды.
Сидя на скамейке, Иван Николаевич уже откровенно разговаривает сам с
собой, курит, щурится то на луну, то на хорошо памятный ему турникет.
Час или два проводит так Иван Николаевич. Затем снимается с места и
всегда по одному и тому же маршруту, через Спиридоновку, с пустыми и
незрячими глазами идет в Арбатские переулки.
Он проходит мимо нефтелавки, поворачивает там, где висит покосившийся
старый газовый фонарь, и подкрадывается к решетке, за которой он видит
пышный, но еще не одетый сад, а в нем -- окрашенный луною с того боку, где
выступает фонарь с трехстворчатым окном, и темный с другого -- готический
особняк.
Профессор не знает, что влечет его к решетке и кто живет в этом
особняке, но знает, что бороться ему с собою в полнолуние не приходится.
Кроме того, он знает, что в саду за решеткой он неизбежно увидит одно и то
же.
Он увидит сидящего на скамеечке пожилого и солидного человека с
бородкой, в пенсне и с чуть-чуть поросячьими чертами лица. Иван Николаевич
всегда застает этого обитателя особняка в одной и той же мечтательной позе,
со взором, обращенным к луне. Ивану Николаевичу известно, что, полюбовавшись
луной, сидящий непременно переведет глаза на окна фонаря и упрется в них,
как бы ожидая, что сейчас они распахнутся и появится на подоконнике что-то
необыкновенное.
Все дальнейшее Иван Николаевич знает наизусть. Тут надо непременно
поглубже схорониться за решеткой, ибо вот сейчас сидящий начнет беспокойно
вертеть головой, блуждающими глазами ловить что-то в воздухе, непременно
восторженно улыбаться, а затем он вдруг всплеснет руками в какой-то
сладостной тоске, а затем уж и просто и довольно громко будет бормотать:
-- Венера! Венера!.. Эх я, дурак!..
-- Боги, боги! -- начнет шептать Иван Николаевич, прячась за решеткой и
не сводя разгорающихся глаз с таинственного неизвестного, -- вот еще одна
жертва луны... Да, это еще одна жертва, вроде меня.
А сидящий будет продолжать свои речи:
-- Эх я, дурак! Зачем, зачем я не улетел с нею? Чего я испугался,
старый осел! Бумажку выправил! Эх, терпи теперь, старый кретин!
Так будет продолжаться до тех пор, пока не стукнет в темной части
особняка окно, не появится в нем что-то беловатое и не раздастся неприятный
женский голос:
-- Николай Иванович, где вы? Что это за фантазии? Малярию хотите
подцепить? Идите чай пить!
Тут, конечно, сидящий очнется и ответит голосом лживым:
-- Воздухом, воздухом хотел подышать, душенька моя! Воздух уж очень
хорош!
И тут он поднимется со скамейки, украдкой погрозит кулаком
закрывающемуся внизу окну и поплетется в дом.
-- Лжет он, лжет! О, боги, как он лжет! -- бормочет, уходя от решетки,
Иван Николаевич, -- вовсе не воздух влечет его в сад, он что-то видит в это
весеннее полнолуние на луне и в саду, в высоте. Ах, дорого бы я дал, чтобы
проникнуть в его тайну, чтобы знать, какую такую Венеру он утратил и теперь
бесплодно шарит руками в воздухе, ловит ее?
И возвращается домой профессор уже совсем больной. Его жена
притворяется, что не замечает его состояния, и торопит его ложиться спать.
Но сама она не ложится и сидит у лампы с книгой, смотрит горькими глазами на
спящего. Она знает, что на рассвете Иван Николаевич проснется с мучительным
криком, начнет плакать и метаться. Поэтому и лежит перед нею на скатерти под
лампой заранее приготовленный шприц в спирту и ампула с жидкостью густого
чайного цвета.
Бедная женщина, связанная с тяжко больным, теперь свободна и без
опасений может заснуть. Иван Николаевич теперь будет спать до утра со
счастливым лицом и видеть неизвестные ей, но какие-то возвышенные и
счастливые сны.
Будит ученого и доводит его до жалкого крика в ночь полнолуния одно и
то же. Он видит неестественного безносого палача, который, подпрыгнув и
как-то ухнув голосом, колет копьем в сердце привязанного к столбу и
потерявшего разум Гестаса. Но не столько страшен палач, сколько
неестественное освещение во сне, происходящее от какой-то тучи, которая
кипит и наваливается на землю, как это бывает только во время мировых
катастроф.
После укола все меняется перед спящим. От постели к окну протягивается
широкая лунная дорога, и на эту дорогу поднимается человек в белом плаще с
кровавым подбоем и начинает идти к луне. Рядом с ним идет какой-то молодой
человек в разорванном хитоне и с обезображенным лицом. Идущие о чем-то
разговаривают с жаром, спорят, хотят о чем-то договориться.
-- Боги, боги, -- говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику,
тот человек в плаще, -- какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, --
тут лицо из надменного превращается в умоляющее, -- ведь ее не было! Молю
тебя, скажи, не было?
-- Ну, конечно не было, -- отвечает хриплым голосом спутник, -- тебе
это померещилось.
-- И ты можешь поклясться в этом? -- заискивающе просит человек в
плаще.
-- Клянусь, -- отвечает спутник, и глаза его почему-то улыбаются.
-- Больше мне ничего не нужно! -- сорванным голосом вскрикивает человек
в плаще и поднимается все выше к луне, увлекая своего спутника. За ними идет
спокойный и величественный гигантский остроухий пес.
Тогда лунный путь вскипает, из него начинает хлестать лунная река и
разливается во все стороны. Луна властвует и играет, луна танцует и шалит.
Тогда в потоке складывается непомерной красоты женщина и выводит к Ивану за
руку пугливо озирающегося обросшего бородой человека. Иван Николаевич сразу
узнает его. Это -- номер сто восемнадцатый, его ночной гость. Иван
Николаевич во сне протягивает к нему руки и жадно спрашивает:
-- Так, стало быть, этим и кончилось?
-- Этим и кончилось, мой ученик, -- отвечает номер сто восемнадцатый, а
женщина подходит к Ивану и говорит:
-- Конечно, этим. Все кончилось и все кончается... И я вас поцелую в
лоб, и все у вас будет так, как надо.
Она наклоняется к Ивану и целует его в лоб, и Иван тянется к ней и
всматривается в ее глаза, но она отступает, отступает и уходит вместе со
своим спутником к луне.
Тогда луна начинает неистовствовать, она обрушивает потоки света прямо
на Ивана, она разбрызгивает свет во все стороны, в комнате начинается лунное
наводнение, свет качается, поднимается выше, затопляет постель. Вот тогда и
спит Иван Николаевич со счастливым лицом.
Наутро он просыпается молчаливым, но совершенно спокойным и здоровым.
Его исколотая память затихает, и до следующего полнолуния профессора не
потревожит никто. Ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор
Иудеи всадник Понтийский Пилат.


1929 -- 1940

     
Феетистова Людмила

Россия, Москва
32 года
отправлено 10:08, 22.09.2008
Как вы можите на православном форуме выкладывать такие тексты.

модератор удалите книгу

Жизнь за веру, жизнь за христа, нашего спасителя

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 11:23, 23.09.2008
мне кажется Вы не правы

     
Нина
отправлено 12:03, 23.09.2008
Обожаю Мастер и Маргариту, особенно Мастера

     
Эric
отправлено 02:16, 04.09.2009
Хорошая книга но я так и не понял она доконца чета не грузится чтоль?

     
karamen
отправлено 13:41, 15.05.2011
Интересно: текст сам печатал или скачал. Если сам-респект и уважуха. Если скачал- спасибо, перечитал с удовольствием.

     
 


Основан в 2008 году