Регистрация

   Форум

Интересное и познавательное

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита

Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:28, 22.09.2008
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита



Глава 1. Никогда не разговаривайте с неизвестными




Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших
прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю серенькую
пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в
руке, а на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров
очки в черной роговой оправе. Второй -- плечистый, рыжеватый, вихрастый
молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке -- был в ковбойке,
жеваных белых брюках и в черных тапочках.
Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, председатель
правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно
именуемой МАССОЛИТ, и редактор толстого художественного журнала, а молодой
спутник его -- поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом
Бездомный.
Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели первым долгом бросились к
пестро раскрашенной будочке с надписью "Пиво и воды".
Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера.
Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице,
не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было
дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за
Садовое кольцо, -- никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста
была аллея.
-- Дайте нарзану, -- попросил Берлиоз.
-- Нарзану нету, -- ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.
-- Пиво есть? -- сиплым голосом осведомился Бездомный.
-- Пиво привезут к вечеру, -- ответила женщина.
-- А что есть? -- спросил Берлиоз.
-- Абрикосовая, только теплая, -- сказала женщина.
-- Ну, давайте, давайте, давайте!..
Абрикосовая дала обильную желтую пену, и в воздухе запахло
парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать, расплатились
и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.
Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он
внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье куда-то
провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нем. Кроме того,
Берлиоза охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось
тотчас же бежать с Патриарших без оглядки. Берлиоз тоскливо оглянулся, не
понимая, что его напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: "Что
это со мной? Этого никогда не было... сердце шалит... я переутомился.
Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск..."
И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха
прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский
картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок... Гражданин ростом в
сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить,
глумливая.
Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не
привык. Еще более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: "Этого
не может быть!.."
Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не
касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо.
Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А когда он их
открыл, увидел, что все кончилось, марево растворилось, клетчатый исчез, а
заодно и тупая игла выскочила из сердца.
-- Фу ты черт! -- воскликнул редактор, -- ты знаешь, Иван, у меня
сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде галлюцинации было,
-- он попытался усмехнуться, но в глазах его еще прыгала тревога, и руки
дрожали.
Однако постепенно он успокоился, обмахнулся платком и, произнеся
довольно бодро: "Ну-с, итак..." -- повел речь, прерванную питьем
абрикосовой.
Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело в том,
что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала большую
антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий
срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил. Очертил
Бездомный главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень
черными красками, и тем не менее всю поэму приходилось, по мнению редактора,
писать заново. И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об
Иисусе, с тем чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта. Трудно сказать, что
именно подвело Ивана Николаевича -- изобразительная ли сила его таланта или
полное незнакомство с вопросом, по которому он собирался писать, -- но Иисус
в его изображении получился ну совершенно как живой, хотя и не привлекающий
к себе персонаж. Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том,
каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как
личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем -- простые
выдумки, самый обыкновенный миф.
Надо заметить, что редактор был человеком начитанным и очень умело
указывал в своей речи на древних историков, например, на знаменитого Филона
Александрийского, на блестяще образованного Иосифа Флавия, никогда ни словом
не упоминавших о существовании Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил
Александрович сообщил поэту, между прочим, и о том, что то место в 15-й
книге, в главе 44-й знаменитых Тацитовых "Анналов", где говорится о казни
Иисуса, -- есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка.
Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, являлось новостью,
внимательно слушал Михаила Александровича, уставив на него свои бойкие
зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом ругая абрикосовую воду.
-- Нет ни одной восточной религии, -- говорил Берлиоз, -- в которой,
как правило непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не
выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом
деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор...
Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того,
как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не
рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, -- поэт узнавал
все больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса,
благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про
Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого
весьма почитали некогда ацтеки в Мексике.
И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту
о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался
первый человек.
Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные
учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их
не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек
этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во
второй -- что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал
на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не
было.
Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.
Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не
маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с
левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой -- золотые. Он был
в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет
он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде
головы пуделя. По виду -- лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит
гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные,
но одна выше другой. Словом -- иностранец.
Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт, иностранец
покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух
шагах от приятелей.
"Немец", -- подумал Берлиоз.
"Англичанин, -- подумал Бездомный, -- ишь, и не жарко ему в перчатках".
А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд,
причем заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его
заинтересовало.
Он остановил свой взор на верхних этажах, ослепительно отражающих в
стеклах изломанное и навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце,
затем перевел его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-то
снисходительно усмехнулся, прищурился, руки положил на набалдашник, а
подбородок на руки.
-- Ты, Иван, -- говорил Берлиоз, -- очень хорошо и сатирически
изобразил, например, рождение Иисуса, сына божия, но соль-то в том, что еще
до Иисуса родился еще ряд сынов божиих, как, скажем, фригийский Аттис,
коротко же говоря, ни один из них не рождался и никого не было, в том числе
и Иисуса, и необходимо, чтобы ты, вместо рождения и, скажем, прихода
волхвов, описал нелепые слухи об этом рождении... А то выходит по твоему
рассказу, что он действительно родился!..
Тут Бездомный сделал попытку прекратить замучившую его икоту, задержав
дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз
прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к
писателям.
Те поглядели на него удивленно.
-- Извините меня, пожалуйста, -- заговорил подошедший с иностранным
акцентом, но не коверкая слов, -- что я, не будучи знаком, позволяю себе...
но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что...
Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как
приподняться и раскланяться.
"Нет, скорее француз..." -- подумал Берлиоз.
"Поляк?.." -- подумал Бездомный.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:30, 22.09.2008
Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел
отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть не то
чтобы понравился, а... как бы выразиться... заинтересовал, что ли.
-- Разрешите мне присесть? -- вежливо попросил иностранец, и приятели
как-то невольно раздвинулись; иностранец ловко уселся между ними и тотчас
вступил в разговор.
-- Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на
свете? -- спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз.
-- Нет, вы не ослышались, -- учтиво ответил Берлиоз, -- именно это я и
говорил.
-- Ах, как интересно! -- воскликнул иностранец.
"А какого черта ему надо?" -- подумал Бездомный и нахмурился.
-- А вы соглашались с вашим собеседником? -- осведомился неизвестный,
повернувшись вправо к Бездомному.
-- На все сто! -- подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально.
-- Изумительно! -- воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то
воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: -- Простите мою
навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите
в бога? -- он сделал испуганные глаза и прибавил: -- Клянусь, я никому не
скажу.
-- Да, мы не верим в бога, -- чуть улыбнувшись испугу интуриста,
ответил Берлиоз. -- Но об этом можно говорить совершенно свободно.
Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от
любопытства:
-- Вы -- атеисты?!
-- Да, мы -- атеисты, -- улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный
подумал, рассердившись: "Вот прицепился, заграничный гусь!"
-- Ох, какая прелесть! -- вскричал удивительный иностранец и завертел
головой, глядя то на одного, то на другого литератора.
-- В нашей стране атеизм никого не удивляет, -- дипломатически вежливо
сказал Берлиоз, -- большинство нашего населения сознательно и давно
перестало верить сказкам о боге.
Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору
руку, произнеся при этом слова:
-- Позвольте вас поблагодарить от всей души!
-- За что это вы его благодарите? -- заморгав, осведомился Бездомный.
-- За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику,
чрезвычайно интересно, -- многозначительно подняв палец, пояснил заграничный
чудак.
Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на
путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами
дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту.
"Нет, он не англичанин..." -- подумал Берлиоз, а Бездомный подумал:
"Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!" -- и
опять нахмурился.
-- Но, позвольте вас спросить, -- после тревожного раздумья спросил
заграничный гость, -- как же быть с доказательствами бытия божия, коих, как
известно, существует ровно пять?
-- Увы! -- с сожалением ответил Берлиоз, -- ни одно из этих
доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь
согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования бога
быть не может.
-- Браво! -- вскричал иностранец, -- браво! Вы полностью повторили
мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьез: он
начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над
самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!
-- Доказательство Канта, -- тонко улыбнувшись, возразил образованный
редактор, -- также неубедительно. И недаром Шиллер говорил, что кантовские
рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус
просто смеялся над этим доказательством.
Берлиоз говорил, а сам в это время думал: "Но, все-таки, кто же он
такой? И почему так хорошо говорит по-русски?"
-- Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в
Соловки! -- совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич.
-- Иван! -- сконфузившись, шепнул Берлиоз.
Но предложение отправить Канта в Соловки не только не поразило
иностранца, но даже привело в восторг.
-- Именно, именно, -- закричал он, и левый зеленый глаз его, обращенный
к Берлиозу, засверкал, -- ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за
завтраком: "Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно,
может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут".
Берлиоз выпучил глаза. "За завтраком... Канту?.. Что это он плетет?" --
подумал он.
-- Но, -- продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и
обращаясь к поэту, -- отправить его в Соловки невозможно по той причине, что
он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем
Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!
-- А жаль! -- отозвался задира-поэт.
-- И мне жаль! -- подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и продолжал:
-- Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет, то, спрашивается, кто
же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?
-- Сам человек и управляет, -- поспешил сердито ответить Бездомный на
этот, признаться, не очень ясный вопрос.
-- Виноват, -- мягко отозвался неизвестный, -- для того, чтобы
управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть
сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может
управлять человек, если он не только лишен возможности составить
какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в
тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в
самом деле, -- тут неизвестный повернулся к Берлиозу, -- вообразите, что вы,
например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так
сказать, входить во вкус, и вдруг у вас... кхе... кхе... саркома легкого...
-- тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого
доставила ему удовольствие, -- да, саркома, -- жмурясь, как кот, повторил он
звучное слово, -- и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме
своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать, вы,
чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к
гадалкам. Как первое и второе, так и третье -- совершенно бессмысленно, вы
сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно
полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в
деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более
никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что человек
соберется съездить в Кисловодск, -- тут иностранец прищурился на Берлиоза,
-- пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что
неизвестно почему вдруг возьмет -- поскользнется и попадет под трамвай!
Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли
думать, что управился с ним кто-то совсем другой? -- и здесь незнакомец
рассмеялся странным смешком.
Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про саркому и
трамвай, и какие-то тревожные мысли начали мучить его. "Он не иностранец! Он
не иностранец! -- думал он, -- он престранный субъект... Но позвольте, кто
же он такой?"
-- Вы хотите курить, как я вижу? -- неожиданно обратился к Бездомному
неизвестный, -- вы какие предпочитаете?
-- А у вас разные, что ли, есть? -- мрачно спросил поэт, у которого
папиросы кончились.
-- Какие предпочитаете? -- повторил неизвестный.
-- Ну, "Нашу марку", -- злобно ответил Бездомный.
Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его
Бездомному:
-- "Наша марка".
И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре
именно "Наша марка", сколько сам портсигар. Он был громадных размеров,
червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым
огнем бриллиантовый треугольник.
Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: "Нет, иностранец!", а
Бездомный: "Вот черт его возьми! А?"
Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз отказался.
"Надо будет ему возразить так, -- решил Берлиоз, -- да, человек
смертен, никто против этого и не спорит. А дело в том, что..."
Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец:
-- Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он
иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он
будет делать в сегодняшний вечер.
"Какая-то нелепая постановка вопроса..." -- помыслил Берлиоз и
возразил:
-- Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен
более или менее точно. Само собой разумеется, что, если на Бронной мне
свалится на голову кирпич...
-- Кирпич ни с того ни с сего, -- внушительно перебил неизвестный, --
никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он
ни в коем случае не угрожает. Вы умрете другой смертью.
-- Может быть, вы знаете, какой именно? -- с совершенно естественной
иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый
разговор, -- и скажете мне?
-- Охотно, -- отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом, как
будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде:
"Раз, два... Меркурий во втором доме... луна ушла... шесть -- несчастье...
вечер -- семь..." -- и громко и радостно объявил: -- Вам отрежут голову!
Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а
Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:
-- А кто именно? Враги? Интервенты?
-- Нет, -- ответил собеседник, -- русская женщина, комсомолка.
-- Гм... -- промычал раздраженный шуточкой неизвестного Берлиоз, -- ну,
это, извините, маловероятно.
-- Прошу и меня извинить, -- ответил иностранец, -- но это так. Да, мне
хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не
секрет?
-- Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в десять
часов вечера в МАССОЛИТе состоится заседание, и я буду на нем
председательствовать.
-- Нет, этого быть никак не может, -- твердо возразил иностранец.
-- Это почему?
-- Потому, -- ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в
небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно чертили черные птицы, --
что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже
разлила. Так что заседание не состоится.
Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание.
-- Простите, -- после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая на мелющего
чепуху иностранца, -- при чем здесь подсолнечное масло... и какая Аннушка?
-- Подсолнечное масло здесь вот при чем, -- вдруг заговорил Бездомный,
очевидно, решив объявить незванному собеседнику войну, -- вам не
приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных?
-- Иван!.. -- тихо воскликнул Михаил Александрович.
Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся.
-- Бывал, бывал и не раз! -- вскричал он, смеясь, но не сводя
несмеющегося глаза с поэта, -- где я только не бывал! Жаль только, что я не
удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами
узнайте это у него, Иван Николаевич!
-- Откуда вы знаете, как меня зовут?
-- Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? -- здесь иностранец
вытащил из кармана вчерашний номер "Литературной газеты", и Иван Николаевич
увидел на первой же странице свое изображение, а под ним свои собственные
стихи. Но вчера еще радовавшее доказательство славы и популярности на этот
раз ничуть не обрадовало поэта.
-- Я извиняюсь, -- сказал он, и лицо его потемнело, -- вы не можете
подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать.
-- О, с удовольствием! -- воскликнул неизвестный, -- здесь так хорошо
под липами, а я, кстати, никуда и не спешу.
-- Вот что, Миша, -- зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону, -- он
никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к нам.
Спрашивай у него документы, а то уйдет...

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:31, 22.09.2008
-- Ты думаешь? -- встревоженно шепнул Берлиоз, а сам подумал: "А ведь
он прав!"
-- Уж ты мне верь, -- засипел ему в ухо поэт, -- он дурачком
прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он по-русски
говорит, -- поэт говорил и косился, следя, чтобы неизвестный не удрал, --
идем, задержим его, а то уйдет...
И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке.
Незнакомец не сидел, а стоял возле нее, держа в руках какую-то книжечку
в темно-сером переплете, плотный конверт хорошей бумаги и визитную карточку.
-- Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить себя вам.
Вот моя карточка, паспорт и приглашение приехать в Москву для консультации,
-- веско проговорил неизвестный, проницательно глядя на обоих литераторов.
Те сконфузились. "Черт, все слышал," -- подумал Берлиоз и вежливым
жестом показал, что в предъявлении документов нет надобности. Пока
иностранец совал их редактору, поэт успел разглядеть на карточке
напечатанное иностранными буквами слово "профессор" и начальную букву
фамилии -- двойное "В".

-- Очень приятно, -- тем временем смущенно бормотал редактор, и
иностранец спрятал документы в карман.
Отношения таким образом были восстановлены, и все трое снова сели на
скамью.
-- Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор? -- спросил
Берлиоз.
-- Да, консультантом.
-- Вы -- немец? -- осведомился Бездомный.
-- Я-то?.. -- Переспросил профессор и вдруг задумался. -- Да, пожалуй,
немец... -- сказал он.
-- Вы по-русски здорово говорите, -- заметил Бездомный.
-- О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков, --
ответил профессор.
-- А у вас какая специальность? -- осведомился Берлиоз.
-- Я -- специалист по черной магии.
"На тебе!" -- стукнуло в голове у Михаила Александровича.
-- И... и вас по этой специальности пригласили к нам? -- заикнувшись
спросил он.
-- Да, по этой пригласили, -- подтвердил профессор и пояснил: -- Тут в
государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника
Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их
разобрал. Я единственный в мире специалист.
-- А-а! Вы историк? -- с большим облегчением и уважением спросил
Берлиоз.
-- Я -- историк, -- подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу:
-- Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!
И опять крайне удивились и редактор и поэт, а профессор поманил обоих к
себе и, когда они наклонились к нему, прошептал:
-- Имейте в виду, что Иисус существовал.
-- Видите ли, профессор, -- принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз,
-- мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся
другой точки зрения.
-- А не надо никаких точек зрения! -- ответил странный профессор, --
просто он существовал, и больше ничего.
-- Но требуется же какое-нибудь доказательство... -- начал Берлиоз.
-- И доказательств никаких не требуется, -- ответил профессор и
заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: -- Все просто: в
белом плаще...

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:33, 22.09.2008
Глава 2. Понтий Пилат




В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой,
ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду
между двумя крыльями дворца ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий
Пилат.
Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все
теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать
прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают
кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая
розовая струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с
прокуратором в Ершалаим первая когорта двенадцатого молниеносного легиона,
заносило дымком в колоннаду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому
дыму, свидетельствовавшему о том, что кашевары в кентуриях начали готовить
обед, примешивался все тот же жирный розовый дух. О боги, боги, за что вы
наказываете меня?
"Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь
гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого
спасения. Попробую не двигать головой".
На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор,
не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону.
Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента. Не
удержавшись от болезненной гримасы, прокуратор искоса, бегло проглядел
написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом проговорил:
-- Подследственный из Галилеи? К тетрарху дело посылали?
-- Да, прокуратор, -- ответил секретарь.
-- Что же он?
-- Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона
направил на ваше утверждение, -- объяснил секретарь.
Прокуратор дернул щекой и сказал тихо:
-- Приведите обвиняемого.
И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели
и поставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи. Этот
человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была
прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под
левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта -- ссадина с
запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на
прокуратора.
Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски:
-- Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалаимский храм?
Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились
чуть-чуть при произнесении слов. Прокуратор был как каменный, потому что
боялся качнуть пылающей адской болью головой.
Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить:
-- Добрый человек! Поверь мне...
Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут
же перебил его:
-- Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме
все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно, -- и
так же монотонно прибавил: -- Кентуриона Крысобоя ко мне.
Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион, командующий
особой кентурией, Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором.
Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат легиона и
настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысокое солнце.
Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни:
-- Преступник называет меня "добрый человек". Выведите его отсюда на
минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить.

И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом Марка
Крысобоя, который махнул рукою арестованному, показывая, что тот должен
следовать за ним.
Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из-за
его роста, а те, кто видел его впервые, из-за того еще, что лицо кентуриона
было изуродовано: нос его некогда был разбит ударом германской палицы.
Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике, связанный пошел за ним
бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали
голуби на площадке сада у балкона, да еще вода пела замысловатую приятную
песню в фонтане.
Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так
замереть. Но он знал, что и это ему не поможет.
Выведя арестованного из-под колонн в сад. Крысобой вынул из рук у
легионера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, бич и, несильно
размахнувшись, ударил арестованного по плечам. Движение кентуриона было
небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему
подрубили ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица и глаза
обессмыслились. Марк одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на
воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая
арамейские слова:
-- Римского прокуратора называть -- игемон. Других слов не говорить.
Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?
Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он
перевел дыхание и ответил хрипло:
-- Я понял тебя. Не бей меня.
Через минуту он вновь стоял перед прокуратором.
Прозвучал тусклый больной голос:
-- Имя?
-- Мое? -- торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая
готовность отвечать толково, не вызывать более гнева.
Прокуратор сказал негромко:
-- Мое -- мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое.
-- Иешуа, -- поспешно ответил арестант.
-- Прозвище есть?
-- Га-Ноцри.
-- Откуда ты родом?
-- Из города Гамалы, -- ответил арестант, головой показывая, что там,
где-то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала.
-- Кто ты по крови?
-- Я точно не знаю, -- живо ответил арестованный, -- я не помню моих
родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец...
-- Где ты живешь постоянно?
-- У меня нет постоянного жилища, -- застенчиво ответил арестант, -- я
путешествую из города в город.
-- Это можно выразить короче, одним словом -- бродяга, -- сказал
прокуратор и спросил: -- Родные есть?
-- Нет никого. Я один в мире.
-- Знаешь ли грамоту?
-- Да.
-- Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского?
-- Знаю. Греческий.
Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился
на арестованного. Другой глаз остался закрытым.
Пилат заговорил по-гречески:
-- Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?
Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он
заговорил по-гречески:
-- Я, доб... -- тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он
едва не оговорился, -- я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать
здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие.
Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над низеньким
столом и записывающего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять
склонил ее к пергаменту.
-- Множество разных людей стекается в этот город к празднику. Бывают
среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, -- говорил монотонно
прокуратор, -- а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно:
подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди.
-- Эти добрые люди, -- заговорил арестант и, торопливо прибавив: --
игемон, -- продолжал: -- ничему не учились и все перепутали, что я говорил.
Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое
время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной.
Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело глядели на
арестанта.
-- Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться
сумасшедшим, разбойник, -- произнес Пилат мягко и монотонно, -- за тобою
записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.
-- Нет, нет, игемон, -- весь напрягаясь в желании убедить, заговорил
арестованный, -- ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно
пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего
из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради
свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.
-- Кто такой? -- брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой.
-- Левий Матвей, -- охотно объяснил арестант, -- он был сборщиком
податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом
выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне
неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя
меня собакой, -- тут арестант усмехнулся, -- я лично не вижу ничего дурного
в этом звере, чтобы обижаться на это слово...
Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но
не на арестованного, а на прокуратора.
-- ...однако, послушав меня, он стал смягчаться, -- продолжал Иешуа, --
наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной
путешествовать...
Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил,
повернувшись всем туловищем к секретарю:
-- О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей,
вы слышите, бросил деньги на дорогу!
Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку
Пилата.
-- А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, -- объяснил
Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: -- И с тех пор он стал моим
спутником.
Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце,
неуклонно подымающееся вверх над конными статуями гипподрома, лежащего
далеко внизу направо, и вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что
проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся
только два слова: "Повесить его". Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь
дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной
воды, жалобным голосом позвать собаку Банга, пожаловаться ей на гемикранию.
И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове прокуратора.
Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал,
мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном Ершалаимском солнцепеке
стоит перед ним арестант с обезображенным побоями лицом, и какие еще никому
не нужные вопросы ему придется задавать.
-- Левий Матвей? -- хриплым голосом спросил больной и закрыл глаза.
-- Да, Левий Матвей, -- донесся до него высокий, мучающий его голос.
-- А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?
Голос отвечавшего, казалось, колол Пилату в висок, был невыразимо
мучителен, и этот голос говорил:
-- Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся
новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.
-- Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про
истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?
И тут прокуратор подумал: "О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то
ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше..." И опять померещилась ему
чаша с темною жидкостью. "Яду мне, яду!"
И вновь он услышал голос:
-- Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так
сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах
говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно
являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о
чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное,
по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас
кончатся, голова пройдет.
Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова.
Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже
довольно высоко стоит над гипподромом, что луч пробрался в колоннаду и
подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца.
Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом
его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же подавил его своею волею и
вновь опустился в кресло.
Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь ничего более
не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не проронить ни
одного слова.
-- Ну вот, все и кончилось, -- говорил арестованный, благожелательно
поглядывая на Пилата, -- и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе,
игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в
окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется, --
арестант повернулся, прищурился на солнце, -- позже, к вечеру. Прогулка
принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя.
Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю,
показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более
что ты производишь впечатление очень умного человека.
Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол.
-- Беда в том, -- продолжал никем не останавливаемый связанный, -- что
ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же,
согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна,
игемон, -- и тут говорящий позволил себе улыбнуться.
Секретарь думал теперь только об одном, верить ли ему ушам своим или не
верить. Приходилось верить. Тогда он постарался представить себе, в какую
именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой
неслыханной дерзости арестованного. И этого секретарь представить себе не
мог, хотя и хорошо знал прокуратора.
Тогда раздался сорванный, хрипловатый голос прокуратора, по-латыни
сказавшего:
-- Развяжите ему руки.
Один из конвойных легионеров стукнул копьем, передал его другому,
подошел и снял веревки с арестанта. Секретарь поднял свиток, решил пока что
ничего не записывать и ничему не удивляться.
-- Сознайся, -- тихо по-гречески спросил Пилат, -- ты великий врач?
-- Нет, прокуратор, я не врач, -- ответил арестант, с наслаждением
потирая измятую и опухшую багровую кисть руки.
Круто, исподлобья Пилат буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже
не было мути, в них появились всем знакомые искры.
-- Я не спросил тебя, -- сказал Пилат, -- ты, может быть, знаешь и
латинский язык?
-- Да, знаю, -- ответил арестант.
Краска выступила на желтоватых щеках Пилата, и он спросил по-латыни:
-- Как ты узнал, что я хотел позвать собаку?
-- Это очень просто, -- ответил арестант по-латыни, -- ты водил рукой
по воздуху, -- арестант повторил жест Пилата, -- как будто хотел погладить,
и губы...
-- Да, -- сказал Пилат.
Помолчали, потом Пилат задал вопрос по-гречески:
-- Итак, ты врач?
-- Нет, нет, -- живо ответил арестант, -- поверь мне, я не врач.
-- Ну, хорошо. Если хочешь это держать в тайне, держи. К делу это
прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить...
или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм?
-- Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве
я похож на слабоумного?
-- О да, ты не похож на слабоумного, -- тихо ответил прокуратор и
улыбнулся какой-то страшной улыбкой, -- так поклянись, что этого не было.
-- Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? -- спросил, очень оживившись,
развязанный.
-- Ну, хотя бы жизнью твоею, -- ответил прокуратор, -- ею клясться
самое время, так как она висит на волоске, знай это!
-- Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? -- спросил арестант,
-- если это так, ты очень ошибаешься.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:34, 22.09.2008
Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:
-- Я могу перерезать этот волосок.
-- И в этом ты ошибаешься, -- светло улыбаясь и заслоняясь рукой от
солнца, возразил арестант, -- согласись, что перерезать волосок уж наверно
может лишь тот, кто подвесил?
-- Так, так, -- улыбнувшись, сказал Пилат, -- теперь я не сомневаюсь в
том, что праздные зеваки в Ершалаиме ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто
подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты
явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою
черни, кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку? -- тут прокуратор
указал на свиток пергамента.
Арестант недоуменно поглядел на прокуратора.
-- У меня и осла-то никакого нет, игемон, -- сказал он. -- Пришел я в
Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия
Матвея, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме
не знал.
-- Не знаешь ли ты таких, -- продолжал Пилат, не сводя глаз с
арестанта, -- некоего Дисмаса, другого -- Гестаса и третьего -- Вар-раввана?
-- Этих добрых людей я не знаю, -- ответил арестант.
-- Правда?
-- Правда.
-- А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова "добрые
люди"? Ты всех, что ли, так называешь?
-- Всех, -- ответил арестант, -- злых людей нет на свете.
-- Впервые слышу об этом, -- сказал Пилат, усмехнувшись, -- но, может
быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записывать, -- обратился он к
секретарю, хотя тот и так ничего не записывал, и продолжал говорить
арестанту: -- В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом?
-- Нет, я своим умом дошел до этого.
-- И ты проповедуешь это?
-- Да.
-- А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем, -- он --
добрый?
-- Да, -- ответил арестант, -- он, правда, несчастливый человек. С тех
пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы
знать, кто его искалечил.
-- Охотно могу сообщить это, -- отозвался Пилат, -- ибо я был
свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя.
Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный манипул попал в
мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею
я, -- тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем. Это было в
бою при Идиставизо, в долине Дев.
-- Если бы с ним поговорить, -- вдруг мечтательно сказал арестант, -- я
уверен, что он резко изменился бы.
-- Я полагаю, -- отозвался Пилат, -- что мало радости ты доставил бы
легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из его офицеров
или солдат. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый, кто об
этом позаботится, буду я.
В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала под
золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной
статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль,
вить там гнездо.
В течение ее полета в светлой теперь и легкой голове прокуратора
сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа
Иешуа по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нем не нашел. В
частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками,
происшедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным.
Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом,
прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи
Га-Ноцри могут быть причиною волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа
из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на
Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора.
Оставалось это продиктовать секретарю.
Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к
чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял глаза на арестанта и
увидел, что возле того столбом загорелась пыль.
-- Все о нем? -- спросил Пилат у секретаря.
-- Нет, к сожалению, -- неожиданно ответил секретарь и подал Пилату
другой кусок пергамента.
-- Что еще там? -- спросил Пилат и нахмурился.
Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. Темная ли кровь
прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его
утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились.
Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и
застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось со зрением. Так,
померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее
появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на
лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый
рот с отвисшей нижней капризною губой. Пилату показалось, что исчезли
розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом, и все
утонуло вокруг в густейшей зелени Капрейских садов. И со слухом совершилось
что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень
явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: "Закон об
оскорблении величества..."
Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: "Погиб!", потом:
"Погибли!.." И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем
непременно быть -- и с кем?! -- бессмертии, причем бессмертие почему-то
вызывало нестерпимую тоску.
Пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон, и опять
перед ним оказались глаза арестанта.
-- Слушай, Га-Ноцри, -- заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то
странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, -- ты когда-либо
говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или... не...
говорил? -- Пилат протянул слово "не" несколько больше, чем это полагается
на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел
внушить арестанту.
-- Правду говорить легко и приятно, -- заметил арестант.
-- Мне не нужно знать, -- придушенным, злым голосом отозвался Пилат, --
приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить.
Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но
и мучительной смерти.
Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе
поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за
щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор.
-- Итак, -- говорил он, -- отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из
Кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре?
-- Дело было так, -- охотно начал рассказывать арестант, -- позавчера
вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал
себя Иудой из города Кириафа. Он пригласил меня к себе в дом в Нижнем Городе
и угостил...
-- Добрый человек? -- спросил Пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его
глазах.
-- Очень добрый и любознательный человек, -- подтвердил арестант, -- он
высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно...
-- Светильники зажег... -- сквозь зубы в тон арестанту проговорил
Пилат, и глаза его при этом мерцали.
-- Да, -- немного удивившись осведомленности прокуратора, продолжал
Иешуа, -- попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его
этот вопрос чрезвычайно интересовал.
-- И что же ты сказал? -- спросил Пилат, -- или ты ответишь, что ты
забыл, что говорил? -- но в тоне Пилата была уже безнадежность.
-- В числе прочего я говорил, -- рассказывал арестант, -- что всякая
власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет
власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство
истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.
-- Далее!
-- Далее ничего не было, -- сказал арестант, -- тут вбежали люди, стали
меня вязать и повели в тюрьму.
Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте
слова.
-- На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной
для людей власти, чем власть императора Тиверия! -- сорванный и больной
голос Пилата разросся.
Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и конвой.

-- И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней! -- тут Пилат
вскричал: -- Вывести конвой с балкона! -- и, повернувшись к секретарю,
добавил: -- Оставьте меня с преступником наедине, здесь государственное
дело.
Конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами, вышел с
балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь.
Молчание на балконе некоторое время нарушала только песня воды в
фонтане. Пилат видел, как вздувалась над трубочкой водяная тарелка, как
отламывались ее края, как падали струйками.
Первым заговорил арестант:
-- Я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я говорил с
этим юношей из Кириафа. У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним
случится несчастье, и мне его очень жаль.
-- Я думаю, -- странно усмехнувшись, ответил прокуратор, -- что есть
еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть более, чем Иуду из
Кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем Иуде! Итак, Марк Крысобой,
холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, -- прокуратор указал
на изуродованное лицо Иешуа, -- тебя били за твои проповеди, разбойники
Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец,
грязный предатель Иуда -- все они добрые люди?
-- Да, -- ответил арестант.
-- И настанет царство истины?
-- Настанет, игемон, -- убежденно ответил Иешуа.
-- Оно никогда не настанет! -- вдруг закричал Пилат таким страшным
голосом, что Иешуа отшатнулся. Так много лет тому назад в долине дев кричал
Пилат своим всадникам слова: "Руби их! Руби их! Великан Крысобой попался!"
Он еще повысил сорванный командами голос, выкликая слова так, чтобы их
слышали в саду: -- Преступник! Преступник! Преступник!
А затем, понизив голос, он спросил:
-- Иешуа Га-Ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов?
-- Бог один, -- ответил Иешуа, -- в него я верю.
-- Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, -- тут голос Пилата
сел, -- это не поможет. Жены нет? -- почему-то тоскливо спросил Пилат, не
понимая, что с ним происходит.
-- Нет, я один.
-- Ненавистный город, -- вдруг почему-то пробормотал прокуратор и
передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы обмывая их, -- если
бы тебя зарезали перед твоим свиданием с Иудою из Кириафа, право, это было
бы лучше.
-- А ты бы меня отпустил, игемон, -- неожиданно попросил арестант, и
голос его стал тревожен, -- я вижу, что меня хотят убить.
Лицо Пилата исказилось судорогой, он обратил к Иешуа воспаленные, в
красных жилках белки глаз и сказал:
-- Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека,
говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов
занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой
минуты ты произнесешь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись
меня! Повторяю тебе: берегись.
-- Игемон...
-- Молчать! -- вскричал Пилат и бешеным взором проводил ласточку, опять
впорхнувшую на балкон. -- Ко мне! -- крикнул Пилат.
И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Пилат объявил, что
утверждает смертный приговор, вынесенный в собрании Малого Синедриона
преступнику Иешуа Га-Ноцри, и секретарь записал сказанное Пилатом.
Через минуту перед прокуратором стоял Марк Крысобой. Ему прокуратор
приказал сдать преступника начальнику тайной службы и при этом передать ему
распоряжение прокуратора о том, чтобы Иешуа Га-Ноцри был отделен от других
осужденных, а также о том, чтобы команде тайной службы было под страхом
тяжкой кары запрещено о чем бы то ни было разговаривать с Иешуа или отвечать
на какие-либо его вопросы.
По знаку Марка вокруг Иешуа сомкнулся конвой и вывел его с балкона.
Затем перед прокуратором предстал стройный, светлобородый красавец со
сверкающими на груди львиными мордами, с орлиными перьями на гребне шлема, с
золотыми бляшками на портупее меча, в зашнурованной до колен обуви на
тройной подошве, в наброшенном на левое плечо багряном плаще. Это был
командующий легионом легат. Его прокуратор спросил о том, где сейчас
находится себастийская когорта. Легат сообщил, что себастийцы держат
оцепление на площади перед гипподромом, где будет объявлен народу приговор
над преступниками.
Тогда прокуратор распорядился, чтобы легат выделил из римской когорты
две кентурии. Одна из них, под командою Крысобоя, должна будет конвоировать
преступников, повозки с приспособлениями для казни и палачей при отправлении
на Лысую Гору, а при прибытии на нее войти в верхнее оцепление. Другая же
должна быть сейчас же отправлена на Лысую Гору и начинать оцепление
немедленно. Для этой же цели, то есть для охраны Горы, прокуратор попросил
легата отправить вспомогательный кавалерийский полк -- сирийскую алу.
Когда легат покинул балкон, прокуратор приказал секретарю пригласить
президента Синедриона, двух членов его и начальника храмовой стражи
Ершалаима во дворец, но при этом добавил, что просит устроить так, чтобы до
совещания со всеми этими людьми он мог говорить с президентом раньше и
наедине.
Приказания прокуратора были исполнены быстро и точно, и солнце, с
какой-то необыкновенною яростью сжигавшее в эти дни Ершалаим, не успело еще
приблизиться к своей наивысшей точке, когда на верхней террасе сада у двух
мраморных белых львов, стороживших лестницу, встретились прокуратор и
исполняющий обязанности президента Синедриона первосвященник иудейский Иосиф
Каифа.
В саду было тихо. Но, выйдя из-под колоннады на заливаемую солнцем
верхнюю площадь сада с пальмами на чудовищных слоновых ногах, площадь, с
которой перед прокуратором развернулся весь ненавистный ему Ершалаим с
висячими мостами, крепостями и -- самое главное -- с не поддающейся никакому
описанию глыбой мрамора с золотою драконовой чешуею вместо крыши -- храмом
Ершалаимским, -- острым слухом уловил прокуратор далеко и внизу, там, где
каменная стена отделяла нижние террасы дворцового сада от городской площади,
низкое ворчание, над которым взмывали по временам слабенькие, тонкие не то
стоны, не то крики.
Прокуратор понял, что там на площади уже собралась несметная толпа
взволнованных последними беспорядками жителей Ершалаима, что эта толпа в
нетерпении ожидает вынесения приговора и что в ней кричат беспокойные
продавцы воды.
Прокуратор начал с того, что пригласил первосвященника на балкон, с тем
чтобы укрыться от безжалостного зноя, но Каифа вежливо извинился и объяснил,
что сделать этого не может. Пилат накинул капюшон на свою чуть лысеющую
голову и начал разговор. Разговор этот шел по-гречески.
Пилат сказал, что он разобрал дело Иешуа Га-Ноцри и утвердил смертный
приговор.
Таким образом, к смертной казни, которая должна совершиться сегодня,
приговорены трое разбойников: Дисмас, Гестас, Вар-равван и, кроме того, этот
Иешуа Га-Ноцри. Первые двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против
кесаря, взяты с боем римскою властью, числятся за прокуратором, и,
следовательно, о них здесь речь идти не будет. Последние же, Вар-равван и
Га-Ноцри, схвачены местной властью и осуждены Синедрионом. Согласно закону,
согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно будет отпустить на
свободу в честь наступающего сегодня великого праздника пасхи.
Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников намерен
освободить Синедрион: Вар-раввана или Га-Ноцри? Каифа склонил голову в знак
того, что вопрос ему ясен, и ответил:
-- Синедрион просит отпустить Вар-раввана.
Прокуратор хорошо знал, что именно так ему ответит первосвященник, но
задача его заключалась в том, чтобы показать, что такой ответ вызывает его
изумление.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:35, 22.09.2008
Пилат это и сделал с большим искусством. Брови на надменном лице
поднялись, прокуратор прямо в глаза поглядел первосвященнику с изумлением.
-- Признаюсь, этот ответ меня удивил, -- мягко заговорил прокуратор, --
боюсь, нет ли здесь недоразумения.
Пилат объяснился. Римская власть ничуть не покушается на права духовной
местной власти, первосвященнику это хорошо известно, но в данном случае
налицо явная ошибка. И в исправлении этой ошибки римская власть, конечно,
заинтересована.
В самом деле: преступления Вар-раввана и Га-Ноцри совершенно не
сравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в
произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме и других некоторых
местах, то первый отягощен гораздо значительнее. Мало того, что он позволил
себе прямые призывы к мятежу, но он еще убил стража при попытках брать его.
Вар-равван гораздо опаснее, нежели Га-Ноцри.
В силу всего изложенного прокуратор просит первосвященника пересмотреть
решение и оставить на свободе того из двух осужденных, кто менее вреден, а
таким, без сомнения, является Га-Ноцри. Итак?
Каифа прямо в глаза посмотрел Пилату и сказал тихим, но твердым
голосом, что Синедрион внимательно ознакомился с делом и вторично сообщает,
что намерен освободить Вар-раввана.
-- Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого
говорит римская власть? Первосвященник, повтори в третий раз.
-- И в третий раз мы сообщаем, что освобождаем Вар-раввана, -- тихо
сказал Каифа.
Все было кончено, и говорить более было не о чем. Га-Ноцри уходил
навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому излечить; от них нет
средства, кроме смерти. Но не эта мысль поразила сейчас Пилата. Все та же
непонятная тоска, что уже приходила на балконе, пронизала все его существо.
Он тотчас постарался ее объяснить, и объяснение было странное: показалось
смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а может быть,
чего-то не дослушал.
Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и
прилетела. Она улетела, а тоска осталась необъясненной, ибо не могла же ее
объяснить мелькнувшая как молния и тут же погасшая какая-то короткая другая
мысль: "Бессмертие... пришло бессмертие..." Чье бессмертие пришло? Этого не
понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его
похолодеть на солнцепеке.
-- Хорошо, -- сказал Пилат, -- да будет так.
Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился происшедшей
перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали кипарисы, окаймляющие
верхнюю террасу, и гранатовое дерево, и белая статуя в зелени, да и сама
зелень. Поплыла вместо этого всего какая-то багровая гуща, в ней закачались
водоросли и двинулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам Пилат. Теперь
его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия.
-- Тесно мне, -- вымолвил Пилат, -- тесно мне!
Он холодною влажною рукою рванул пряжку с ворота плаща, и та упала на
песок.
-- Сегодня душно, где-то идет гроза, -- отозвался Каифа, не сводя глаз
с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все муки, которые еще предстоят.
"О, какой страшный месяц нисан в этом году!"
-- Нет, -- сказал Пилат, -- это не оттого, что душно, а тесно мне стало
с тобой, Каифа, -- и, сузив глаза, Пилат улыбнулся и добавил: -- Побереги
себя, первосвященник.
Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ранее
прокуратор, он выразил на своем лице удивление.
-- Что слышу я, прокуратор? -- гордо и спокойно ответил Каифа, -- ты
угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержденного тобою самим? Может
ли это быть? Мы привыкли к тому, что римский прокуратор выбирает слова,
прежде чем что-нибудь сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?
Пилат мертвыми глазами посмотрел на первосвященника и, оскалившись,
изобразил улыбку.
-- Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас здесь?
Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого сегодня казнят? Мальчик
ли я, Каифа? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так
что и мышь не проникнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет
даже этот, как его... из города Кириафа. Кстати, ты знаешь такого,
первосвященник? Да... если бы такой проник сюда, он горько пожалел бы себя,
в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же, что не будет тебе,
первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему, -- и Пилат указал
вдаль направо, туда, где в высоте пылал храм, -- это я тебе говорю -- Пилат
Понтийский, всадник Золотое Копье!
-- Знаю, знаю! -- бесстрашно ответил чернобородый Каифа, и глаза его
сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: -- Знает народ иудейский, что
ты ненавидишь его лютой ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но
вовсе ты его не погубишь! Защитит его бог! Услышит нас, услышит всемогущий
кесарь, укроет нас от губителя Пилата!
-- О нет! -- воскликнул Пилат, и с каждым словом ему становилось все
легче и легче: не нужно было больше притворяться. Не нужно было подбирать
слова. -- Слишком много ты жаловался кесарю на меня, и настал теперь мой
час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в
Рим, а прямо на Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых
мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водою из Соломонова пруда,
как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою!
Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен щиты с вензелями
императора, перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть,
что у вас тут творится! Вспомни мое слово, первосвященник. Увидишь ты не
одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион
Фульмината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький плач и
стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного Вар-раввана и пожалеешь, что послал
на смерть философа с его мирною проповедью!
Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно
прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил:
-- Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не
веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в Ершалаим, и ты,
всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он
смутил народ, над верою надругался и подвел народ под римские мечи! Но я,
первосвященник иудейский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу
народ! Ты слышишь, Пилат? -- И тут Каифа грозно поднял руку: -- Прислушайся,
прокуратор!
Каифа смолк, и прокуратор услыхал опять как бы шум моря, подкатывающего
к самым стенам сада Ирода великого. Этот шум поднимался снизу к ногам и в
лицо прокуратору. А за спиной у него, там, за крыльями дворца, слышались
тревожные трубные сигналы, тяжкий хруст сотен ног, железное бряцание, -- тут
прокуратор понял, что римская пехота уже выходит, согласно его приказу,
стремясь на страшный для бунтовщиков и разбойников предсмертный парад.
-- Ты слышишь, прокуратор? -- тихо повторил первосвященник, -- неужели
ты скажешь мне, что все это, -- тут первосвященник поднял обе руки, и темный
капюшон свалился с головы Каифы, -- вызвал жалкий разбойник Вар-равван?
Прокуратор тыльной стороной кисти руки вытер мокрый, холодный лоб,
поглядел на землю, потом, прищурившись, в небо, увидел, что раскаленный шар
почти над самой его головою, а тень Каифы совсем съежилась у львиного
хвоста, и сказал тихо и равнодушно:
-- Дело идет к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем надо
продолжать.
В изысканных выражениях извинившись перед первосвященником, он попросил
его присесть на скамью в тени магнолии и обождать, пока он вызовет остальных
лиц, нужных для последнего краткого совещания, и отдаст еще одно
распоряжение, связанное с казнью.
Каифа вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался в саду, а
Пилат вернулся на балкон. Там ожидавшему его секретарю он велел пригласить в
сад легата легиона, трибуна когорты, а также двух членов Синедриона и
начальника храмовой стражи, ожидавших вызова на следующей нижней террасе
сада в круглой беседке с фонтаном. К этому Пилат добавил, что он тотчас
выйдет и сам, и удалился внутрь дворца.
Пока секретарь собирал совещание, прокуратор в затененной от солнца
темными шторами комнате имел свидание с каким-то человеком, лицо которого
было наполовину прикрыто капюшоном, хотя в комнате лучи солнца и не могли
его беспокоить. Свидание это было чрезвычайно кратко. Прокуратор тихо сказал
человеку несколько слов, после чего тот удалился, а Пилат через колоннаду
прошел в сад.
Там в присутствии всех, кого он желал видеть, прокуратор торжественно и
сухо подтвердил, что он утверждает смертный приговор Иешуа Га-Ноцри, и
официально осведомился у членов Синедриона о том, кого из преступников
угодно оставить в живых. Получив ответ, что это -- Вар-равван, прокуратор
сказал:
-- Очень хорошо, -- и велел секретарю тут же занести это в протокол,
сжал в руке поднятую секретарем с песка пряжку и торжественно сказал: --
Пора!
Тут все присутствующие тронулись вниз по широкой мраморной лестнице меж
стен роз, источавших одуряющий аромат, спускаясь все ниже и ниже к дворцовой
стене, к воротам, выходящим на большую, гладко вымощенную площадь, в конце
которой виднелись колонны и статуи Ершалаимского ристалища.
Лишь только группа, выйдя из сада на площадь, поднялась на обширный
царящий над площадью каменный помост, Пилат, оглядываясь сквозь прищуренные
веки, разобрался в обстановке. То пространство, которое он только что
прошел, то есть пространство от дворцовой стены до помоста, было пусто, но
зато впереди себя Пилат площади уже не увидел -- ее съела толпа. Она залила
бы и самый помост, и то очищенное пространство, если бы тройной ряд
себастийских солдат по левую руку Пилата и солдат итурейской вспомогательной
когорты по правую -- не держал ее.
Итак, Пилат поднялся на помост, сжимая машинально в кулаке ненужную
пряжку и щурясь. Щурился прокуратор не оттого, что солнце жгло ему глаза,
нет! Он не хотел почему-то видеть группу осужденных, которых, как он это
прекрасно знал, сейчас вслед за ним возводят на помост.
Лишь только белый плащ с багряной подбивкой возник в высоте на каменном
утесе над краем человеческого моря, незрячему Пилату в уши ударила звуковая
волна: "Га-а-а..." Она началась негромко, зародившись где-то вдали у
гипподрома, потом стала громоподобной и, продержавшись несколько секунд,
начала спадать. "Увидели меня", -- подумал прокуратор. Волна не дошла до
низшей точки и неожиданно стала опять вырастать и, качаясь, поднялась выше
первой, и на второй волне, как на морском валу вскипает пена, вскипел свист
и отдельные, сквозь гром различимые, женские стоны. "Это их ввели на
помост... -- подумал Пилат, -- а стоны оттого, что задавили нескольких
женщин, когда толпа подалась вперед".
Он выждал некоторое время, зная, что никакою силой нельзя заставить
умолкнуть толпу, пока она не выдохнет все, что накопилось у нее внутри, и не
смолкнет сама.
И когда этот момент наступил, прокуратор выбросил вверх правую руку, и
последний шум сдуло с толпы.
Тогда Пилат набрал, сколько мог, горячего воздуха в грудь и закричал, и
сорванный его голос понесло над тысячами голов:
-- Именем кесаря императора!
Тут в уши ему ударил несколько раз железный рубленый крик -- в
когортах, взбросив вверх копья и значки, страшно прокричали солдаты:
-- Да здравствует кесарь!
Пилат задрал голову и уткнул ее прямо в солнце. Под веками у него
вспыхнул зеленый огонь, от него загорелся мозг, и над толпою полетели
хриплые арамейские слова:
-- Четверо преступников, арестованных в Ершалаиме за убийства,
подстрекательства к мятежу и оскорбление законов и веры, приговорены к
позорной казни -- повешению на столбах! И эта казнь сейчас совершится на
Лысой Горе! Имена преступников -- Дисмас, Гестас, Вар-равван и Га-Ноцри. Вот
они перед вами!

Пилат указал вправо рукой, не видя никаких преступников, но зная, что
они там, на месте, где им нужно быть.
Толпа ответила длинным гулом как бы удивления или облегчения. Когда же
он потух, Пилат продолжал:
-- Но казнены из них будут только трое, ибо, согласно закону и обычаю,
в честь праздника пасхи одному из осужденных, по выбору Малого Синедриона и
по утверждению римской власти, великодушный кесарь император возвращает его
презренную жизнь!
Пилат выкрикивал слова и в то же время слушал, как на смену гулу идет
великая тишина. Теперь ни вздоха, ни шороха не доносилось до его ушей, и
даже настало мгновение, когда Пилату показалось, что все кругом вообще
исчезло. Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый
отвесными лучами, упершись лицом в небо. Пилат еще придержал тишину, а потом
начал выкрикивать:
-- Имя того, кого сейчас при вас отпустят на свободу...
Он сделал еще одну паузу, задерживая имя, проверяя, все ли сказал,
потому что знал, что мертвый город воскреснет после произнесения имени
счастливца и никакие дальнейшие слова слышны быть не могут.
"Все? -- беззвучно шепнул себе Пилат, -- все. Имя!"
И, раскатив букву "р" над молчащим городом, он прокричал:
-- Вар-равван!
Тут ему показалось, что солнце, зазвенев, лопнуло над ним и залило ему
огнем уши. В этом огне бушевали рев, визги, стоны, хохот и свист.
Пилат повернулся и пошел по мосту назад к ступеням, не глядя ни на что,
кроме разноцветных шашек настила под ногами, чтобы не оступиться. Он знал,
что теперь у него за спиною на помост градом летят бронзовые монеты, финики,
что в воющей толпе люди, давя друг друга, лезут на плечи, чтобы увидеть
своими глазами чудо -- как человек, который уже был в руках смерти, вырвался
из этих рук! Как легионеры снимают с него веревки, невольно причиняя ему
жгучую боль в вывихнутых на допросе руках, как он, морщась и охая, все же
улыбается бессмысленной сумасшедшей улыбкой.
Он знал, что в это же время конвой ведет к боковым ступеням троих со
связанными руками, чтобы выводить их на дорогу, ведущую на запад, за город,
к Лысой Горе. Лишь оказавшись за помостом, в тылу его, Пилат открыл глаза,
зная, что он теперь в безопасности -- осужденных он видеть уже не мог.
К стону начинавшей утихать толпы примешивались теперь и были различимы
пронзительные выкрики глашатаев, повторявших одни на арамейском, другие на
греческом языках все то, что прокричал с помоста прокуратор. Кроме того, до
слуха долетел дробный, стрекочущий и приближающийся конский топот и труба,
что-то коротко и весело прокричавшая. Этим звукам ответил сверлящий свист
мальчишек с кровель домов улицы, выводящей с базара на гипподромскую
площадь, и крики "берегись!".
Солдат, одиноко стоявший в очищенном пространстве площади со значком в
руке, тревожно взмахнул им, и тогда прокуратор, легат легиона, секретарь и
конвой остановились.
Кавалерийская ала, забирая все шире рыси, вылетела на площадь, чтобы
пересечь ее в сторонке, минуя скопище народа, и по переулку под каменной
стеной, по которой стлался виноград, кратчайшей дорогой проскакать к Лысой
Горе.

Летящий рысью маленький, как мальчик, темный, как мулат, командир алы
-- сириец, равняясь с Пилатом, что-то тонко выкрикнул и выхватил из ножен
меч. Злая вороная взмокшая лошадь шарахнулась, поднялась на дыбы. Вбросив
меч в ножны, командир ударил плетью лошадь по шее, выровнял ее и поскакал в
переулок, переходя в галоп. За ним по три в ряд полетели всадники в туче
пыли, запрыгали кончики легких бамбуковых пик, мимо прокуратора понеслись
казавшиеся особо смуглыми под белыми тюрбанами лица с весело оскаленными,
сверкающими зубами.
Поднимая до неба пыль, ала ворвалась в переулок, и мимо Пилата
последним проскакал солдат с пылающей на солнце трубою за спиной.
Закрываясь от пыли рукой и недовольно морща лицо, Пилат двинулся
дальше, устремляясь к воротам дворцового сада, а за ним двинулся легат,
секретарь и конвой.
Было около десяти часов утра.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:37, 22.09.2008
Глава 3. Седьмое доказательство




-- Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николаевич, --
сказал профессор.
Поэт провел рукою по лицу, как человек, только что очнувшийся, и
увидел, что на Патриарших вечер.
Вода в пруде почернела, и легкая лодочка уже скользила по ней, и
слышался плеск весла и смешки какой-то гражданки в лодочке. В аллеях на
скамейках появилась публика, но опять-таки на всех трех сторонах квадрата,
кроме той, где были наши собеседники.
Небо над Москвой как бы выцвело, и совершенно отчетливо была видна в
высоте полная луна, но еще не золотая, а белая. Дышать стало гораздо легче,
и голоса под липами звучали мягче, по-вечернему.
"Как же это я не заметил, что он успел сплести целый рассказ?.. --
подумал Бездомный в изумлении, -- ведь вот уже и вечер! А может, это и не он
рассказывал, а просто я заснул и все это мне приснилось?"
Но надо полагать, что все-таки рассказывал профессор, иначе придется
допустить, что то же самое приснилось и Берлиозу, потому что тот сказал,
внимательно всматриваясь в лицо иностранца:
-- Ваш рассказ чрезвычайно интересен, профессор, хотя он и совершенно
не совпадает с евангельскими рассказами.
-- Помилуйте, -- снисходительно усмехнувшись, отозвался профессор, --
уж кто-кто, а вы-то должны знать, что ровно ничего из того, что написано в
евангелиях, не происходило на самом деле никогда, и если мы начнем ссылаться
на евангелия как на исторический источник... -- он еще раз усмехнулся, и
Берлиоз осекся, потому что буквально то же самое он говорил Бездомному, идя
с тем по Бронной к Патриаршим прудам.
-- Это так, -- заметил Берлиоз, -- но боюсь, что никто не может
подтвердить, что и то, что вы нам рассказывали, происходило на самом деле.
-- О нет! Это может кто подтвердить! -- начиная говорить ломаным
языком, чрезвычайно уверенно ответил профессор и неожиданно таинственно
поманил обоих приятелей к себе поближе.
Те наклонились к нему с обеих сторон, и он сказал, но уже без всякого
акцента, который у него, черт знает почему, то пропадал, то появлялся:
-- Дело в том... -- тут профессор пугливо оглянулся и заговорил
шепотом, -- что я лично присутствовал при всем этом. И на балконе был у
Понтия Пилата, и в саду, когда он с Каифой разговаривал, и на помосте, но
только тайно, инкогнито, так сказать, так что прошу вас -- никому ни слова и
полный секрет!.. Тсс!
Наступило молчание, и Берлиоз побледнел.
-- Вы... вы сколько времени в Москве? -- дрогнувшим голосом спросил он.
-- А я только что сию минуту приехал в Москву, -- растерянно ответил
профессор, и тут только приятели догадались заглянуть ему как следует в
глаза и убедились в том, что левый, зеленый, у него совершенно безумен, а
правый -- пуст, черен и мертв.
"Вот тебе все и объяснилось! -- подумал Берлиоз в смятении, -- приехал
сумасшедший немец или только что спятил на Патриарших. Вот так история!"

Да, действительно, объяснилось все: и страннейший завтрак у покойного
философа Канта, и дурацкие речи про подсолнечное масло и Аннушку, и
предсказания о том, что голова будет отрублена, и все прочее -- профессор
был сумасшедший.
Берлиоз тотчас сообразил, что следует делать. Откинувшись на спинку
скамьи, он за спиною профессора замигал Бездомному, -- не противоречь, мол,
ему, -- но растерявшийся поэт этих сигналов не понял.
-- Да, да, да, -- возбужденно говорил Берлиоз, -- впрочем, все это
возможно! Даже очень возможно, и Понтий Пилат, и балкон, и тому подобное...
А вы одни приехали или с супругой?
-- Один, один, я всегда один, -- горько ответил профессор.
-- А где же ваши вещи, профессор? -- вкрадчиво спрашивал Берлиоз, -- в
"Метрополе"? Вы где остановились?
-- Я? Нигде, -- ответил полоумный немец, тоскливо и дико блуждая
зеленым глазом по Патриаршим прудам.
-- Как? А... где же вы будете жить?
-- В вашей квартире, -- вдруг развязно ответил сумасшедший и подмигнул.
-- Я... я очень рад, -- забормотал Берлиоз, -- но, право, у меня вам
будет неудобно... А в "Метрополе" чудесные номера, это первоклассная
гостиница...
-- А дьявола тоже нет? -- вдруг весело осведомился больной у Ивана
Николаевича.
-- И дьявола...
-- Не противоречь! -- одними губами шепнул Берлиоз, обрушиваясь за
спину профессора и гримасничая.
-- Нету никакого дьявола! -- растерявшись от всей этой муры, вскричал
Иван Николаевич не то, что нужно, -- вот наказание! Перестаньте вы
психовать.
Тут безумный расхохотался так, что из липы над головами сидящих
выпорхнул воробей.
-- Ну, уж это положительно интересно, -- трясясь от хохота проговорил
профессор, -- что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет! -- он
перестал хохотать внезапно и, что вполне понятно при душевной болезни, после
хохота впал в другую крайность -- раздражился и крикнул сурово: -- Так,
стало быть, так-таки и нету?
-- Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь, профессор, -- бормотал
Берлиоз, опасаясь волновать больного, -- вы посидите минуточку здесь с
товарищем Бездомным, а я только сбегаю на угол, звякну по телефону, а потом
мы вас проводим, куда вы хотите. Ведь вы не знаете города...
План Берлиоза следует признать правильным: нужно было добежать до
ближайшего телефона-автомата и сообщить в бюро иностранцев о том, что вот,
мол, приезжий из-за границы консультант сидит на Патриарших прудах в
состоянии явно ненормальном. Так вот, необходимо принять меры, а то
получается какая-то неприятная чепуха.
-- Позвонить? Ну что же, позвоните, -- печально согласился больной и
вдруг страстно попросил: -- Но умоляю вас на прощанье, поверьте хоть в то,
что дьявол существует! О большем я уж вас и не прошу. Имейте в виду, что на
это существует седьмое доказательство, и уж самое надежное! И вам оно сейчас
будет предъявлено.
-- Хорошо, хорошо, -- фальшиво-ласково говорил Берлиоз и, подмигнув
расстроенному поэту, которому вовсе не улыбалась мысль караулить
сумасшедшего немца, устремился к тому выходу с Патриарших, что находится на
углу Бронной и Ермолаевского переулка.
А профессор тотчас же как будто выздоровел и посветлел.
-- Михаил Александрович! -- крикнул он вдогонку Берлиозу.
Тот вздрогнул, обернулся, но успокоил себя мыслью, что его имя и
отчество известны профессору также из каких-нибудь газет. А профессор
прокричал, сложив руки рупором:
-- Не прикажете ли, я велю сейчас дать телеграмму вашему дяде в Киев?
И опять передернуло Берлиоза. Откуда же сумасшедший знает о
существовании Киевского дяди? Ведь об этом ни в каких газетах, уж наверно,
ничего не сказано. Эге-ге, уж не прав ли Бездомный? А ну как документы эти
липовые? Ах, до чего странный субъект. Звонить, звонить! Сейчас же звонить!
Его быстро разъяснят!
И, ничего не слушая более, Берлиоз побежал дальше.
Тут у самого выхода на Бронную со скамейки навстречу редактору поднялся
в точности тот самый гражданин, что тогда при свете солнца вылепился из
жирного зноя. Только сейчас он был уже не воздушный, а обыкновенный,
плотский, и в начинающихся сумерках Берлиоз отчетливо разглядел, что усишки
у него, как куриные перья, глазки маленькие, иронические и полупьяные, а
брючки клетчатые, подтянутые настолько, что видны грязные белые носки.
Михаил Александрович так и попятился, но утешил себя тем соображением,
что это глупое совпадение и что вообще сейчас об этом некогда размышлять.
-- Турникет ищете, гражданин? -- треснувшим тенором осведомился
клетчатый тип, -- сюда пожалуйте! Прямо, и выйдете куда надо. С вас бы за
указание на четверть литра... поправиться... бывшему регенту! -- кривляясь,
субъект наотмашь снял жокейский свой картузик.
Берлиоз не стал слушать попрошайку и ломаку регента, подбежал к
турникету и взялся за него рукой. Повернув его, он уже собирался шагнуть на
рельсы, как в лицо ему брызнул красный и белый свет: загорелась в стеклянном
ящике надпись "Берегись трамвая!".
Тотчас и подлетел этот трамвай, поворачивающий по новопроложенной линии
с Ермолаевского на Бронную. Повернув и выйдя на прямую, он внезапно
осветился изнутри электричеством, взвыл и наддал.
Осторожный Берлиоз, хоть и стоял безопасно, решил вернуться за рогатку,
переложил руку на вертушке, сделал шаг назад. И тотчас рука его скользнула и
сорвалась, нога неудержимо, как по льду, поехала по булыжнику, откосом
сходящему к рельсам, другую ногу подбросило, и Берлиоза выбросило на рельсы.
Стараясь за что-нибудь ухватиться, Берлиоз упал навзничь, несильно
ударившись затылком о булыжник, и успел увидеть в высоте, но справа или
слева -- он уже не сообразил, -- позлащенную луну. Он успел повернуться на
бок, бешеным движением в тот же миг подтянув ноги к животу, и, повернувшись,
разглядел несущееся на него с неудержимой силой совершенно белое от ужаса
лицо женщины-вагоновожатой и ее алую повязку. Берлиоз не вскрикнул, но
вокруг него отчаянными женскими голосами завизжала вся улица. Вожатая
рванула электрический тормоз, вагон сел носом в землю, после этого мгновенно
подпрыгнул, и с грохотом и звоном из окон полетели стекла. Тут в мозгу
Берлиоза кто-то отчаянно крикнул -- "Неужели?.." Еще раз, и в последний раз,
мелькнула луна, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно.
Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило на
булыжный откос круглый темный предмет. Скатившись с этого откоса, он
запрыгал по булыжникам Бронной.
Это была отрезанная голова Берлиоза.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:38, 22.09.2008
Глава 4. Погоня




Утихли истерические женские крики, отсверлили свистки милиции, две
санитарные машины увезли: одна -- обезглавленное тело и отрезанную голову в
морг, другая -- раненную осколками стекла красавицу вожатую, дворники в
белых фартуках убрали осколки стекол и засыпали песком кровавые лужи, а Иван
Николаевич как упал на скамейку, не добежав до турникета, так и остался на
ней.
Несколько раз он пытался подняться, но ноги его не слушались -- с
Бездомным приключилось что-то вроде паралича.
Поэт бросился бежать к турникету, как только услыхал первый вопль, и
видел, как голова подскакивала на мостовой. От этого он до того обезумел,
что, упавши на скамью, укусил себя за руку до крови. Про сумасшедшего немца
он, конечно, забыл и старался понять только одно, как это может быть, что
вот только что он говорил с Берлиозом, а через минуту -- голова...
Взволнованные люди пробегали мимо поэта по аллее, что-то восклицая, но
Иван Николаевич их слов не воспринимал.
Однако неожиданно возле него столкнулись две женщины, и одна из них,
востроносая и простоволосая, закричала над самым ухом поэта другой женщине
так:
-- Аннушка, наша Аннушка! С садовой! Это ее работа! Взяла она в бакалее
подсолнечного масла, да литровку-то о вертушку и разбей! Всю юбку
изгадила... Уж она ругалась, ругалась! А он-то, бедный, стало быть,
поскользнулся да и поехал на рельсы...
Из всего выкрикнутого женщиной в расстроенный мозг Ивана Николевича
вцепилось одно слово: "Аннушка"...
-- Аннушка... Аннушка?.. -- забормотал поэт, тревожно озираясь, --
позвольте, позвольте...
К слову "Аннушка" привязались слова "подсолнечное масло", а затем
почему-то "Понтий Пилат". Пилата поэт отринул и стал вязать цепочку, начиная
со слова "Аннушка". И цепочка эта связалась очень быстро и тотчас привела к
сумасшедшему профессору.
Виноват! Да ведь он же сказал, что заседание не состоится, потому что
Аннушка разлила масло. И, будьте любезны, оно не состоится! Этого мало: он
прямо сказал, что Берлиозу отрежет голову женщина?! Да, да, да! Ведь вожатая
была женщина?! Что же это такое? А?
Не оставалось даже зерна сомнения в том, что таинственный консультант
точно знал заранее всю картину ужасной смерти Берлиоза. Тут две мысли
пронизали мозг поэта. Первая: "Он отнюдь не сумасшедший! Все это глупости!",
и вторая: "Уж не подстроил ли он это сам?!"
Но, позвольте спросить, каким образом?!
-- Э, нет! Это мы узнаем!
Сделав над собой великое усилие, Иван Николаевич поднялся со скамьи и
бросился назад, туда, где разговаривал с профессором. И оказалось, что тот,
к счастью, еще не ушел.
На Бронной уже зажглись фонари, а над Патриаршими светила золотая луна,
и в лунном, всегда обманчивом, свете Ивану Николаевичу показалось, что тот
стоит, держа под мышкою не трость, а шпагу.
Отставной втируша-регент сидел на том самом месте, где сидел еще
недавно сам Иван Николаевич. Теперь регент нацепил себе на нос явно не
нужное пенсне, в котором одного стекла вовсе не было, а другое треснуло. От
этого клетчатый гражданин стал еще гаже, чем был тогда, когда указывал
Берлиозу путь на рельсы.
С холодеющим сердцем Иван приблизился к профессору и, взглянув ему в
лицо, убедился в том, что никаких признаков сумасшествия нет и не было.
-- Сознавайтесь, кто вы такой? -- глухо спросил Иван.
Иностранец насупился, глянул так, как будто впервые видит поэта, и
ответил неприязненно:
-- Не понимай... русский говорить...
-- Они не понимают! -- ввязался со скамейки регент, хотя его никто и не
просил объяснять слова иностранца.
-- Не притворяйтесь! -- грозно сказал Иван и почувствовал холод под
ложечкой, -- вы только что прекрасно говорили по-русски. Вы не немец и не
профессор! Вы -- убийца и шпион! Документы! -- яростно крикнул Иван.
Загадочный профессор брезгливо скривил и без того кривой рот и пожал
плечами.
-- Гражданин! -- опять встрял мерзкий регент, -- вы что же это волнуете
интуриста? За это с вас строжайше спросится! -- а подозрительный профессор
сделал надменное лицо, повернулся и пошел от Ивана прочь.
Иван почувствовал, что теряется. Задыхаясь, он обратился к регенту:
-- Эй, гражданин, помогите задержать преступника! Вы обязаны это
сделать!
Регент чрезвычайно оживился, вскочил и заорал:
-- Где твой преступник? Где он? Иностранный преступник? -- глаза
регента радостно заиграли, -- этот? Ежели он преступник, то первым долгом
следует кричать: "Караул!" А то он уйдет. А ну, давайте вместе! Разом! -- и
тут регент разинул пасть.
Растерявшийся Иван послушался шуткаря-регента и крикнул "караул!", а
регент его надул, ничего не крикнул.
Одинокий, хриплый крик Ивана хороших результатов не принес. Две
каких-то девицы шарахнулись от него в сторону, и он услышал слово "пьяный".
-- А, так ты с ним заодно? -- впадая в гнев, прокричал Иван, -- ты что
же это, глумишься надо мной? Пусти!
Иван кинулся вправо, и регент -- тоже вправо! Иван -- влево, и тот
мерзавец туда же.
-- Ты нарочно под ногами путаешься? -- зверея, закричал Иван, -- я тебя
самого предам в руки милиции!
Иван сделал попытку ухватить негодяя за рукав, но промахнулся и ровно
ничего не поймал. Регент как сквозь землю провалился.
Иван ахнул, глянул вдаль и увидел ненавистного неизвестного. Тот был
уже у выхода в Патриарший переулок, и притом не один. Более чем сомнительный
регент успел присоединиться к нему. Но это еще не все: третьим в этой
компании оказался неизвестно откуда взявшийся кот, громадный, как боров,
черный, как сажа или грач, и с отчаянными кавалерийскими усами. Тройка
двинулась в Патриарший, причем кот тронулся на задних лапах.
Иван устремился за злодеями вслед и тотчас убедился, что догнать их
будет очень трудно.
Тройка мигом проскочила по переулку и оказалась на Cпиридоновке.
Сколько Иван не прибавлял шагу, расстояние между преследуемыми и им ничуть
не сокращалось. И не успел поэт опомниться, как после тихой Cпиридоновки
очутился у Никитских ворот, где положение его ухудшилось. Тут уж была
толчея, Иван налетел на кой-кого из прохожих, был обруган. Злодейская же
шайка к тому же здесь решила применить излюбленный бандитский прием --
уходить врассыпную.
Регент с великой ловкостью на ходу ввинтился в автобус, летящий к
Арбатской площади, и ускользнул. Потеряв одного из преследуемых, Иван
сосредоточил свое внимание на коте и видел, как этот странный кот подошел к
подножке моторного вагона "А", стоящего на остановке, нагло отсадил
взвизгнувшую женщину, уцепился за поручень и даже сделал попытку всучить
кондукторше гривенник через открытое по случаю духоты окно.
Поведение кота настолько поразило Ивана, что он в неподвижности застыл
у бакалейного магазина на углу и тут вторично, но гораздо сильнее, был
поражен поведением кондукторши. Та, лишь только увидела кота, лезущего в
трамвай, со злобой, от которой даже тряслась, закричала:
-- Котам нельзя! С котами нельзя! Брысь! Слезай, а то милицию позову!
Ни кондукторшу, ни пассажиров не поразила самая суть дела: не то, что
кот лезет в трамвай, в чем было бы еще полбеды, а то, что он собирается
платить!
Кот оказался не только платежеспособным, но и дисциплинированным
зверем. При первом же окрике кондукторши он прекратил наступление, снялся с
подножки и сел на остановке, потирая гривенником усы. Но лишь кондукторша
рванула веревку и трамвай тронулся, кот поступил как всякий, кого изгоняют
из трамвая, но которому все-таки ехать-то надо. Пропустив мимо себя все три
вагона, кот вскочил на заднюю дугу последнего, лапой вцепился в какую-то
кишку, выходящую из стенки, и укатил, сэкономив, таким образом, гривенник.
Занявшись паскудным котом, Иван едва не потерял самого главного из трех
-- профессора. Но, по счастью, тот не успел улизнуть. Иван увидел серый
берет в гуще в начале Большой Никитской, или Герцена. В мгновение ока Иван и
сам оказался там. Однако удачи не было. Поэт и шагу прибавлял, и рысцой
начинал бежать, толкая прохожих, и ни на сантиметр не приблизился к
профессору.
Как ни был расстроен Иван, все же его поражала та сверхъестественная
скорость, с которой происходила погоня. И двадцати секунд не прошло, как
после Никитских ворот Иван Николаевич был уже ослеплен огнями на Арбатской
площади. Еще несколько секунд, и вот какой-то темный переулок с
покосившимися тротуарами, где Иван Николаевич грохнулся и разбил колено.
Опять освещенная магистраль -- улица Кропоткина, потом переулок, потом
Остоженка и еще переулок, унылый, гадкий и скупо освещенный. И вот здесь-то
Иван Николаевич окончательно потерял того, кто был ему так нужен. Профессор
исчез.
Иван Николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг сообразил, что
профессор непременно должен оказаться в доме N 13 и обязательно в квартире
47.
Ворвавшись в подъезд, Иван Николаевич взлетел на второй этаж,
немедленно нашел эту квартиру и позвонил нетерпеливо. Ждать пришлось
недолго: открыла Ивану дверь какая-то девочка лет пяти и, ни о чем не
справляясь у пришедшего, немедленно ушла куда-то.
В громадной, до крайности запущенной передней, слабо освещенной
малюсенькой угольной лампочкой под высоким, черным от грязи потолком, на
стене висел велосипед без шин, стоял громадный ларь, обитый железом, а на
полке над вешалкой лежала зимняя шапка, и длинные ее уши свешивались вниз.
За одной из дверей гулкий мужской голос в радиоаппарате сердито кричал
что-то стихами.
Иван Николаевич ничуть не растерялся в незнакомой обстановке и прямо
устремился в коридор, рассуждая так: "Он, конечно, спрятался в ванной". В
коридоре было темно. Потыкавшись в стены, Иван увидел слабенькую полоску
света внизу под дверью, нашарил ручку и несильно рванул ее. Крючок отскочил,
и Иван оказался именно в ванной и подумал о том, что ему повезло.
Однако повезло не так уж, как бы нужно было! На Ивана пахнуло влажным,
теплом и, при свете углей, тлеющих в колонке, он разглядел большие корыта,
висящие на стене, и ванну, всю в черных страшных пятнах от сбитой эмали. Так
вот, в этой ванне стояла голая гражданка, вся в мыле и с мочалкой в руках.
Она близоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и, очевидно, обознавшись в
адском освещении, сказала тихо и весело:
-- Кирюшка! Бросьте трепаться! Что вы, с ума сошли?.. Федор Иваныч
сейчас вернется. Вон отсюда сейчас же! -- и махнула на Ивана мочалкой.
Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно, Иван
Николаевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскликнув укоризненно:
"Ах, развратница!.." -- тут же зачем-то очутился на кухне. В ней никого не
оказалось, и на плите в полумраке стояло безмолвно около десятка потухших
примусов. Один лунный луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое
окно, скупо освещал тот угол, где в пыли и паутине висела забытая икона,
из-за киота которой высовывались концы двух венчальных свечей. Под большой
иконой висела пришпиленная маленькая -- бумажная.
Никому не известно, какая тут мысль овладела Иваном, но только, прежде
чем выбежать на черный ход, он присвоил одну из этих свечей, а также и
бумажную иконку. Вместе с этими предметами он покинул неизвестную квартиру,
что-то бормоча, конфузясь при мысли о том, что он только что пережил в
ванной, невольно стараясь угадать, кто бы был этот наглый Кирюшка и не ему
ли принадлежит противная шапка с ушами.
В пустынном безотрадном переулке поэт оглянулся, ища беглеца, но того
нигде не было. Тогда Иван твердо сказал самому себе:
-- Ну конечно, он на Москве-реке! Вперед!
Следовало бы, пожалуй, спросить Ивана Николаевича, почему он полагает,
что профессор именно на Москве-реке, а не где-нибудь в другом месте. Да горе
в том, что спросить-то было некому. Омерзительный переулок был совершенно
пуст.
Через самое короткое время можно было увидеть Ивана Николаевича на
гранитных ступенях амфитеатра Москвы-реки.
Сняв с себя одежду, Иван поручил ее какому-то приятному бородачу,
курящему самокрутку возле рваной белой толстовки и расшнурованных стоптанных
ботинок. Помахав руками, чтобы остыть, Иван ласточкой кинулся в воду. Дух
перехватило у него, до того была холодна вода, и мелькнула даже мысль, что
не удастся, пожалуй, выскочить на поверхность. Однако выскочить удалось, и,
отдуваясь и фыркая, с круглыми от ужаса глазами, Иван Николаевич начал
плавать в пахнущей нефтью черной воде меж изломанных зигзагов береговых
фонарей.
Когда мокрый Иван приплясал по ступеням к тому месту, где осталось под
охраной бородача его платье, выяснилось, что похищено не только второе, но и
первый, то есть сам бородач. Точно на том месте, где была груда платья,
остались полосатые кальсоны, рваная толстовка, свеча, иконка и коробка
спичек. Погрозив в бессильной злобе кому-то вдаль кулаком, Иван облачился в
то, что было оставлено.
Тут его стали беспокоить два соображения: первое, это то, что исчезло
удостоверение МАССОЛИТа, с которым он никогда не расставался, и, второе,
удастся ли ему в таком виде беспрепятственно пройти по Москве? Все-таки в
кальсонах... Правда, кому какое дело, а все же не случилось бы какой-нибудь
придирки или задержки.
Иван оборвал пуговицы с кальсон там, где те застегивались у щиколотки,
в расчете на то, что, может быть, в таком виде они сойдут за летние брюки,
забрал иконку, свечу и спички и тронулся, сказав самому себе:
-- К Грибоедову! Вне всяких сомнений, он там.
Город уже жил вечерней жизнью. В пыли пролетали, бряцая цепями,
грузовики, на платформах коих, на мешках, раскинувшись животами кверху,
лежали какие-то мужчины. Все окна были открыты. В каждом из этих окон горел
огонь под оранжевым абажуром, и из всех окон, из всех дверей, из всех
подворотен, с крыш и чердаков, из подвалов и дворов вырывался хриплый рев
полонеза из оперы "Евгений Онегин".
Опасения Ивана Николаевича полностью оправдались: прохожие обращали на
него внимание и оборачивались. Вследствие этого он решил покинуть большие
улицы и пробираться переулочками, где не так назойливы люди, где меньше
шансов, что пристанут к босому человеку, изводя его расспросами о кальсонах,
которые упорно не пожелали стать похожими на брюки.
Иван так и сделал и углубился в таинственную сеть Арбатских переулков и
начал пробираться под стенками, пугливо косясь, ежеминутно оглядываясь, по
временам прячась в подъездах и избегая перекрестков со светофорами, шикарных
дверей посольских особняков.
И на всем его трудном пути невыразимо почему-то мучил вездесущий
оркестр, под аккомпанемент которого тяжелый бас пел о своей любви к Татьяне.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:40, 22.09.2008
Глава 5. Было дело в Грибоедове



Старинный двухэтажный дом кремового цвета помещался на бульварном
кольце в глубине чахлого сада, отделенного от тротуара кольца резною
чугунною решеткой. Небольшая площадка перед домом была заасфальтирована, и в
зимнее время на ней возвышался сугроб с лопатой, а в летнее время она
превращалась в великолепнейшее отделение летнего ресторана под парусиновым
тентом.
Дом назывался "домом Грибоедова" на том основании, что будто бы некогда
им владела тетка писателя -- Александра Сергеевича Грибоедова. Ну владела
или не владела -- мы того не знаем. Помнится даже, что, кажется, никакой
тетки-домовладелицы у Грибоедова не было... Однако дом так называли. Более
того, один московский врун рассказывал, что якобы вот во втором этаже, в
круглом зале с колоннами, знаменитый писатель читал отрывки из "Горя от ума"
этой самой тетке, раскинувшейся на софе, а впрочем, черт его знает, может
быть, и читал, не важно это!
А важно то, что в настоящее время владел этим домом тот самый МАССОЛИТ,
во главе которого стоял несчастный Михаил Александрович Берлиоз до своего
появления на Патриарших прудах.
С легкой руки членов МАССОЛИТа никто не называл дом "домом Грибоедова",
а все говорили просто -- "Грибоедов": "Я вчера два часа протолкался у
Грибоедова", -- "Ну и как?" -- "В Ялту на месяц добился". -- "Молодец!".
Или: "Пойди к Берлиозу, он сегодня от четырех до пяти принимает в
Грибоедове..." И так далее.
МАССОЛИТ разместился в Грибоедове так, что лучше и уютнее не придумать.
Всякий, входящий в Грибоедова, прежде всего знакомился невольно с
извещениями разных спортивных кружков и с групповыми, а также
индивидуальными фотографиями членов МАССОЛИТа, которыми (фотографиями) были
увешаны стены лестницы, ведущей во второй этаж.
На дверях первой же комнаты в этом верхнем этаже виднелась крупная
надпись "Рыбно-дачная секция", и тут же был изображен карась, попавшийся на
уду.
На дверях комнаты N 2 было написано что-то не совсем понятное:
"Однодневная творческая путевка. Обращаться к М. В. Подложной".
Следующая дверь несла на себе краткую, но уже вовсе непонятную надпись:
"Перелыгино". Потом у случайного посетителя Грибоедова начинали разбегаться
глаза от надписей, пестревших на ореховых теткиных дверях: "Запись в очередь
на бумагу у Поклевкиной", "Касса", "Личные расчеты скетчистов"...
Прорезав длиннейшую очередь, начинавшуюся уже внизу в швейцарской,
можно было видеть надпись на двери, в которую ежесекундно ломился народ:
"Квартирный вопрос".
За квартирным вопросом открывался роскошный плакат, на котором
изображена была скала, а по гребню ее ехал всадник в бурке и с винтовкой за
плечами. Пониже -- пальмы и балкон, на балконе -- сидящий молодой человек с
хохолком, глядящий куда-то ввысь очень-очень бойкими глазами и держащий в
руке самопишущее перо. Подпись: "Полнообъемные творческие отпуска от двух
недель (рассказ-новелла) до одного года (роман, трилогия). Ялта, Суук-Су,
Боровое, Цихидзири, Махинджаури, Ленинград (Зимний дворец)". У этой двери
также была очередь, но не чрезмерная, человек в полтораста.
Далее следовали, повинуясь прихотливым изгибам, подъемам и спускам
Грибоедовского дома, -- "Правление МАССОЛИТа", "Кассы N 2, 3, 4, 5",
"Редакционная коллегия", "Председатель МАССОЛИТа", "Бильярдная", различные
подсобные учреждения, наконец, тот самый зал с колоннадой, где тетка
наслаждалась комедией гениального племянника.
Всякий посетитель, если он, конечно, был не вовсе тупицей, попав в
Грибоедова, сразу же соображал, насколько хорошо живется счастливцам --
членам МАССОЛИТа, и черная зависть начинала немедленно терзать его. И
немедленно же он обращал к небу горькие укоризны за то, что оно не наградило
его при рождении литературным талантом, без чего, естественно, нечего было и
мечтать овладеть членским МАССОЛИТским билетом, коричневым, пахнущим дорогой
кожей, с золотой широкой каймой, -- известным всей Москве билетом.
Кто скажет что-нибудь в защиту зависти? Это чувство дрянной категории,
но все же надо войти и в положение посетителя. Ведь то, что он видел в
верхнем этаже, было не все и далеко еще не все. Весь нижний этаж теткиного
дома был занят рестораном, и каким рестораном! По справедливости он считался
самым лучшим в Москве. И не только потому, что размещался он в двух больших
залах со сводчатыми потолками, расписанными лиловыми лошадьми с ассирийскими
гривами, не только потому, что на каждом столике помещалась лампа, накрытая
шалью, не только потому, что туда не мог проникнуть первый попавшийся
человек с улицы, а еще и потому, что качеством своей провизии Грибоедов бил
любой ресторан в Москве, как хотел, и что эту провизию отпускали по самой
сходной, отнюдь не обременительной цене.
Поэтому нет ничего удивительного в таком хотя бы разговоре, который
однажды слышал автор этих правдивейших строк у чугунной решетки Грибоедова:
-- Ты где сегодня ужинаешь, Амвросий?
-- Что за вопрос, конечно, здесь, дорогой Фока! Арчибальд Арчибальдович
шепнул мне сегодня, что будут порционные судачки а натюрель. Виртуозная
штука!
-- Умеешь ты жить, Амвросий! -- со вздохом отвечал тощий, запущенный, с
карбункулом на шее Фока румяногубому гиганту, золотистоволосому, пышнощекому
Амвросию-поэту.
-- Никакого уменья особенного у меня нету, -- возражал Амвросий, -- а
обыкновенное желание жить по-человечески. Ты хочешь сказать, Фока, что
судачки можно встретить и в "Колизее". Но в "Колизее" порция судачков стоит
тринадцать рублей пятнадцать копеек, а у нас -- пять пятьдесят! Кроме того,
в "Колизее" судачки третьедневочные, и, кроме того, еще у тебя нет гарантии,
что ты не получишь в "Колизее" виноградной кистью по морде от первого
попавшего молодого человека, ворвавшегося с театрального проезда. Нет, я
категорически против "Колизея", -- гремел на весь бульвар гастроном
Амвросий. -- Не уговаривай меня, Фока!
-- Я не уговариваю тебя, Амвросий, -- пищал Фока. -- Дома можно
поужинать.
-- Слуга покорный, -- трубил Амвросий, -- представляю себе твою жену,
пытающуюся соорудить в кастрюльке в общей кухне дома порционные судачки а
натюрель! Ги-ги-ги!.. Оревуар, Фока! -- и, напевая, Амвросий устремлялся к
веранде под тентом.
Эх-хо-хо... Да, было, было!.. Помнят московские старожилы знаменитого
Грибоедова! Что отварные порционные судачки! Дешевка это, милый Амвросий! А
стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными
раковыми шейками и свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в
чашечках? А филейчики из дроздов вам не нравились? С трюфелями? Перепела
по-генуэзски? Десять с полтиной! Да джаз, да вежливая услуга! А в июле,
когда вся семья на даче, а вас неотложные литературные дела держат в городе,
-- на веранде, в тени вьющегося винограда, в золотом пятне на чистейшей
скатерти тарелочка супа-прентаньер? Помните, Амвросий? Ну что же спрашивать!
По губам вашим вижу, что помните. Что ваши сижки, судачки! А дупеля,
гаршнепы, бекасы, вальдшнепы по сезону, перепела, кулики? Шипящий в горле
нарзан?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!..
В половине одиннадцатого часа того вечера, когда Берлиоз погиб на
Патриарших, в Грибоедове наверху была освещена только одна комната, и в ней
томились двенадцать литераторов, собравшихся на заседание и ожидавших
Михаила Александровича.
Сидящие на стульях, и на столах, и даже на двух подоконниках в комнате
правления МАССОЛИТа серьезно страдали от духоты. Ни одна свежая струя не
проникала в открытые окна. Москва отдавала накопленный за день в асфальте
жар, и ясно было, что ночь не принесет облегчения. Пахло луком из подвала
теткиного дома, где работала ресторанная кухня, и всем хотелось пить, все
нервничали и сердились.
Беллетрист Бескудников -- тихий, прилично одетый человек с
внимательными и в то же время неуловимыми глазами -- вынул часы. Стрелка
ползла к одиннадцати. Бескудников стукнул пальцем по циферблату, показал его
соседу, поэту Двубратскому, сидящему на столе и от тоски болтающему ногами,
обутыми в желтые туфли на резиновом ходу.
-- Однако, -- проворчал Двубратский.
-- Хлопец, наверно, на Клязьме застрял, -- густым голосом отозвалась
Настасья Лукинишна Непременова, московская купеческая сирота, ставшая
писательницей и сочиняющая батальные морские рассказы под псевдонимом
"Штурман Жорж".
-- Позвольте! -- смело заговорил автор популярных скетчей Загривов. --
Я и сам бы сейчас с удовольствием на балкончике чайку попил, вместо того
чтобы здесь вариться. Ведь заседание-то назначено в десять?
-- А сейчас хорошо на Клязьме, -- подзудила присутствующих Штурман
Жорж, зная, что дачный литераторский поселок Перелыгино на Клязьме -- общее
больное место. -- Теперь уж соловьи, наверно, поют. Мне всегда как-то лучше
работается за городом, в особенности весной.
-- Третий год вношу денежки, чтобы больную базедовой болезнью жену
отправить в этот рай, да что-то ничего в волнах не видно, -- ядовито и
горько сказал новеллист Иероним Поприхин.
-- Это уж как кому повезет, -- прогудел с подоконника критик Абабков.
Радость загорелась в маленьких глазках Штурман Жоржа, и она сказала,
смягчая свое контральто:
-- Не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и строится
еще только семь, а нас в МАССОЛИТе три тысячи.
-- Три тысячи сто одиннадцать человек, -- вставил кто-то из угла.
-- Ну вот видите, -- проговорила Штурман, -- что же делать?
Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас...
-- Генералы! -- напрямик врезался в склоку Глухарев-сценарист.
Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.
-- Одни в пяти комнатах в Перелыгине, -- вслед ему сказал Глухарев.
-- Лаврович один в шести, -- вскричал Денискин, -- и столовая дубом
обшита!
-- Э, сейчас не в этом дело, -- прогудел Абабков, -- а в том, что
половина двенадцатого.
Начался шум, назревало что-то вроде бунта. Стали звонить в ненавистное
Перелыгино, попали не в ту дачу, к Лавровичу, узнали, что Лаврович ушел на
реку, и совершенно от этого расстроились. Наобум позвонили в комиссию
изящной словесности по добавочному N 930 и, конечно, никого там не нашли.
-- Он мог бы и позвонить! -- кричали Денискин, Глухарев и Квант.
Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович позвонить никуда.
Далеко, далеко от Грибоедова, в громадном зале, освещенном тысячесвечовыми
лампами, на трех цинковых столах лежало то, что еще недавно было Михаилом
Александровичем.
На первом -- обнаженное, в засохшей крови, тело с перебитой рукой и
раздавленной грудной клеткой, на другом -- голова с выбитыми передними
зубами, с помутневшими открытыми глазами, которые не пугал резчайший свет, а
на третьем -- груда заскорузлых тряпок.
Возле обезглавленного стояли: профессор судебной медицины,
патологоанатом и его прозектор, представители следствия и вызванный по
телефону от больной жены заместитель Михаила Александровича Берлиоза по
МАССОЛИТу -- литератор Желдыбин.
Машина заехала за Желдыбиным и, первым долгом, вместе со следствием,
отвезла его (около полуночи это было) на квартиру убитого, где было
произведено опечатание его бумаг, а затем уж все поехали в морг.
Вот теперь стоящие у останков покойного совещались, как лучше сделать:
пришить ли отрезанную голову к шее или выставить тело в Грибоедовском зале,
просто закрыв погибшего наглухо до подбородка черным платком?
Да, Михаил Александрович никуда не мог позвонить, и совершенно напрасно
возмущались и кричали Денискин, Глухарев и Квант с Бескудниковым. Ровно в
полночь все двенадцать литераторов покинули верхний этаж и спустились в
ресторан. Тут опять про себя недобрым словом помянули Михаила
Александровича: все столики на веранде, натурально, оказались уже занятыми,
и пришлось оставаться ужинать в этих красивых, но душных залах.
И ровно в полночь в первом из них что-то грохнуло, зазвенело,
посыпалось, запрыгало. И тотчас тоненький мужской голос отчаянно закричал
под музыку: "Аллилуйя!!" это ударил знаменитый Грибоедовский джаз. Покрытые
испариной лица как будто засветились, показалось, что ожили на потолке
нарисованные лошади, в лампах как будто прибавили свету, и вдруг, как бы
сорвавшись с цепи, заплясали оба зала, а за ними заплясала и веранда.
Заплясал Глухарев с поэтессой Тамарой Полумесяц, заплясал Квант,
заплясал Жуколов-романист с какой-то киноактрисой в желтом платье. Плясали:
Драгунский, Чердакчи, маленький Денискин с гигантской Штурман Джоржем,
плясала красавица архитектор Семейкина-Галл, крепко схваченная неизвестным в
белых рогожных брюках. Плясали свои и приглашенные гости, московские и
приезжие, писатель Иоганн из Кронштадта, какой-то Витя Куфтик из Ростова,
кажется, режиссер, с лиловым лишаем во всю щеку, плясали виднейшие
представители поэтического подраздела МАССОЛИТа, то есть Павианов,
Богохульский, Сладкий, Шпичкин и Адельфина Буздяк, плясали неизвестной
профессии молодые люди в стрижке боксом, с подбитыми ватой плечами, плясал
какой-то очень пожилой с бородой, в которой застряло перышко зеленого лука,
плясала с ним пожилая, доедаемая малокровием девушка в оранжевом шелковом
измятом платьице.
Оплывая потом, официанты несли над головами запотевшие кружки с пивом,
хрипло и с ненавистью кричали: "Виноват, гражданин!" Где-то в рупоре голос
командовал: "Карский раз! Зубрик два! Фляки господарские!!" Тонкий голос уже
не пел, а завывал: "Аллилуйя!". Грохот золотых тарелок в джазе иногда
покрывал грохот посуды, которую судомойки по наклонной плоскости спускали в
кухню. Словом, ад.
И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый красавец с
кинжальной бородой, во фраке и царственным взором окинул свои владения.
Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а
был опоясан широким кожаным поясом, из-за которого торчали рукояти
пистолетов, а его волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в
Караибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом с адамовой
головой.
Но нет, нет! Лгут обольстители-мистики, никаких Караибских морей нет на
свете, и не плывут в них отчаянные флибустьеры, и не гонится за ними корвет,
не стелется над волною пушечный дым. Нет ничего, и ничего и не было! Вон
чахлая липа есть, есть чугунная решетка и за ней бульвар... И плавится лед в
вазочке, и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то бычьи глаза, и
страшно, страшно... О боги, боги мои, яду мне, яду!..
И вдруг за столиком вспорхнуло слово: "Берлиоз!!" Вдруг джаз развалился
и затих, как будто кто-то хлопнул по нему кулаком. "Что, что, что, что?!!"
-- "Берлиоз!!!". И пошли вскакивать, пошли вскакивать.
Да, взметнулась волна горя при страшном известии о Михаиле
Александровиче. Кто-то суетился, кричал, что необходимо сейчас же, тут же,
не сходя с места, составить какую-то коллективную телеграмму и немедленно
послать ее.
Но какую телеграмму, спросим мы, и куда? И зачем ее посылать? В самом
деле, куда? И на что нужна какая бы то ни было телеграмма тому, чей
расплющенный затылок сдавлен сейчас в резиновых руках прозектора, чью шею
сейчас колет кривыми иглами профессор? Погиб он, и не нужна ему никакая
телеграмма. Все кончено, не будем больше загружать телеграф.
Да, погиб, погиб... Но мы то ведь живы!
Да, взметнулась волна горя, но подержалась, подержалась и стала
спадать, и кой-кто уже вернулся к своему столику и -- сперва украдкой, а
потом и в открытую -- выпил водочки и закусил. В самом деле, не пропадать же
куриным котлетам де-воляй? Чем мы поможем Михаилу Александровичу? Тем, что
голодными останемся? Да ведь мы-то живы!
Натурально, рояль закрыли на ключ, джаз разошелся, несколько
журналистов уехали в свои редакции писать некрологи. Стало известно, что
приехал из морга Желдыбин. Он поместился в кабинете покойного наверху, и тут
же прокатился слух, что он и будет замещать Берлиоза. Желдыбин вызвал к себе
из ресторана всех двенадцать членов правления, и в срочно начавшемся в
кабинете Берлиоза заседании приступили к обсуждению неотложных вопросов об
убранстве колонного Грибоедовского зала, о перевозе тела из морга в этот
зал, об открытии доступа в него и о прочем, связанном с прискорбным
событием.
А ресторан зажил своей обычной ночной жизнью и жил бы ею до закрытия,
то есть до четырех часов утра, если бы не произошло нечто, уже совершенно из
ряду вон выходящее и поразившее ресторанных гостей гораздо больше, чем
известие о гибели Берлиоза.
Первыми заволновались лихачи, дежурившие у ворот Грибоедовского дома.
Слышно было, как один из них, приподнявшись на козлах прокричал:
-- Тю! Вы только поглядите!
Вслед за тем, откуда ни возьмись, у чугунной решетки вспыхнул огонечек
и стал приближаться к веранде. Сидящие за столиками стали приподниматься и
всматриваться и увидели, что вместе с огонечком шествует к ресторану белое
привидение. Когда оно приблизилось к самому трельяжу, все как закостенели за
столиками с кусками стерлядки на вилках и вытаращив глаза. Швейцар, вышедший
в этот момент из дверей ресторанной вешалки во двор, чтобы покурить,
затоптал папиросу и двинулся было к привидению с явной целью преградить ему
доступ в ресторан, но почему-то не сделал этого и остановился, глуповато
улыбаясь.
И привидение, пройдя в отверстие трельяжа, беспрепятственно вступило на
веранду. Тут все увидели, что это -- никакое не привидение, а Иван
Николаевич Бездомный -- известнейший поэт.
Он был бос, в разодранной беловатой толстовке, к коей на груди
английской булавкой была приколота бумажная иконка со стершимся изображением
неизвестного святого, и в полосатых белых кальсонах. В руке Иван Николаевич
нес зажженную венчальную свечу. Правая щека Ивана Николаевича была свеже
изодрана. Трудно даже измерить глубину молчания, воцарившегося на веранде.
Видно было, как у одного из официантов пиво течет из покосившейся набок
кружки на пол.
Поэт поднял свечу над головой и громко сказал:
-- Здорово, други! -- после чего заглянул под ближайший столик и
воскликнул тоскливо: -- Нет, его здесь нет!
Послышались два голоса. Бас сказал безжалостно:
-- Готово дело. Белая горячка.
А второй, женский, испуганный, произнес слова:
-- Как же милиция-то пропустила его по улицам в таком виде?
Это Иван Николаевич услыхал и отозвался:
-- Дважды хотели задержать, в скатертном и здесь, на Бронной, да я
махнул через забор и, видите, щеку изорвал! -- тут Иван Николаевич поднял
свечу и вскричал: -- Братья по литературе! (Осипший голос его окреп и стал
горячей.) Слушайте меня все! Он появился! Ловите же его немедленно, иначе он
натворит неописуемых бед!
-- Что? Что? Что он сказал? Кто появился? -- понеслись голоса со всех
сторон.
-- Консультант! -- ответил Иван, -- и этот консультант сейчас убил на
Патриарших Мишу Берлиоза.
Здесь из внутреннего зала повалил на веранду народ, вокруг Иванова огня
сдвинулась толпа.
-- Виноват, виноват, скажите точнее, -- послышался над ухом Ивана тихий
и вежливый голос, -- скажите, как это убил? Кто убил?
-- Иностранный консультант, профессор и шпион! -- озираясь, отозвался
Иван.
-- А как его фамилия? -- тихо спросили на ухо.
-- То-то фамилия! -- в тоске крикнул Иван, -- кабы я знал фамилию! Не
разглядел я фамилию на визитной карточке... Помню только первую букву "Ве",
на "Ве" фамилия! Какая же это фамилия на "Ве"? -- схватившись рукою за лоб,
сам у себя спросил Иван и вдруг забормотал: -- Ве, ве, ве! Ва... Во...
Вашнер? Вагнер? Вайнер? Вегнер? Винтер? -- волосы на голове Ивана стали
ездить от напряжения.
-- Вульф? -- жалостно выкрикнула какая-то женщина.
Иван рассердился.
-- Дура! -- прокричал он, ища глазами крикнувшую. -- Причем здесь
Вульф? Вульф ни в чем не виноват! Во, во... Нет! Так не вспомню! Ну вот что,
граждане: звоните сейчас в милицию, чтобы выслали пять мотоциклетов с
пулеметами, профессора ловить. Да не забудьте сказать, что с ним еще двое:
какой-то длинный, клетчатый... пенсне треснуло... и кот черный, жирный. А я
пока что обыщу Грибоедова... Я чую, что он здесь!
Иван впал в беспокойство, растолкал окружающих, начал размахивать
свечой, заливая себя воском, и заглядывать под столы. Тут послышалось слово:
"Доктора!" -- и чье-то ласковое мясистое лицо, бритое и упитанное, в роговых
очках, появилось перед Иваном.
-- Товарищ Бездомный, -- заговорило это лицо юбилейным голосом, --
успокойтесь! Вы расстроены смертью всеми нами любимого Михаила
Александровича... нет, просто Миши Берлиоза. Мы все это прекрасно понимаем.
Вам нужен покой. Сейчас товарищи проводят вас в постель, и вы забудетесь...
-- Ты, -- оскалившись, перебил Иван, -- понимаешь ли, что надо поймать
профессора? А ты лезешь ко мне со своими глупостями! Кретин!
-- Товарищ Бездомный, помилуйте, -- ответило лицо, краснея, пятясь и
уже раскаиваясь, что ввязалось в это дело.
-- Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую, -- с тихой ненавистью сказал
Иван Николаевич.
Судорога исказила его лицо, он быстро переложил свечу из правой руки в
левую, широко размахнулся и ударил участливое лицо по уху.
Тут догадались броситься на Ивана -- и бросились. Свеча погасла, и
очки, соскочившие с лица, были мгновенно растоптаны. Иван испустил страшный
боевой вопль, слышный к общему соблазну даже на бульваре, и начал
защищаться. Зазвенела падающая со столов посуда, закричали женщины.
Пока официанты вязали поэта полотенцами, в раздевалке шел разговор
между командиром брига и швейцаром.
-- Ты видел, что он в подштанниках? -- холодно спрашивал пират.

-- Да ведь, Арчибальд Арчибальдович, -- труся, отвечал швейцар, -- как
же я могу их не допустить, если они -- член МАССОЛИТа?
-- Ты видел, что он в подштанниках? -- повторял пират.
-- Помилуйте, Арчибальд Арчибальдович, -- багровея, говорил швейцар, --
что же я могу поделать? Я сам понимаю, на веранде дамы сидят.
-- Дамы здесь ни при чем, дамам это все равно, -- отвечал пират,
буквально сжигая швейцара глазами, -- а это милиции не все равно! Человек в
белье может следовать по улицам Москвы только в одном случае, если он идет в
сопровождении милиции, и только в одно место -- в отделение милиции! А ты,
если швейцар, должен знать, что, увидев такого человека, ты должен, не медля
ни секунды, начинать свистеть. Ты слышишь?
Ополоумевший швейцар услыхал с веранды уханье, бой посуды и женские
крики.
-- Ну что с тобой сделать за это? -- спросил флибустьер.
Кожа на лице швейцара приняла тифозный оттенок, а глаза помертвели. Ему
померещилось, что черные волосы, теперь причесанные на пробор, покрылись
огненным шелком. Исчезли пластрон и фрак, и за ременным поясом возникла
ручка пистолета. Швейцар представил себя повешенным на фор-марса-рее. Своими
глазами увидел он свой собственный высунутый язык и безжизненную голову,
упавшую на плечо, и даже услыхал плеск волны за бортом. Колени швейцара
подогнулись. Но тут флибустьер сжалился над ним и погасил свой острый взор.
-- Смотри, Николай! Это в последний раз. Нам таких швейцаров в
ресторане и даром не надо. Ты в церковь сторожем поступи. -- Проговорив это,
командир скомандовал точно, ясно, быстро: -- Пантелея из буфетной.
Милиционера. Протокол. Машину. В психиатрическую. -- И добавил: -- Свисти!
Через четверть часа чрезвычайно пораженная публика не только в
ресторане, но и на самом бульваре и в окнах домов, выходящих в сад
ресторана, видела, как из ворот Грибоедова Пантелей, швейцар, милиционер,
официант и поэт Рюхин выносили спеленатого, как куклу, молодого человека,
который, заливаясь слезами, плевался, норовя попасть именно в Рюхина,
давился слезами и кричал:
-- Сволочь!
Шофер грузовой машины со злым лицом заводил мотор. Рядом лихач горячил
лошадь, бил ее по крупу сиреневыми вожжами, кричал:
-- А вот на беговой! Я возил в психическую!
Кругом гудела толпа, обсуждая невиданное происшествие; словом, был
гадкий, гнусный, соблазнительный, свинский скандал, который кончился лишь
тогда, когда грузовик унес на себе от ворот Грибоедова несчастного Ивана
Николаевича, милиционера, Пантелея и Рюхина.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:42, 22.09.2008
Глава 6. Шизофрения, как и было сказано




Когда в приемную знаменитой психиатрической клиники, недавно
отстроенной под Москвой на берегу реки, вошел человек с острой бородкой и
облаченный в белый халат, была половина второго ночи. Трое санитаров не
спускали глаз с Ивана Николаевича, сидящего на диване. Тут же находился и
крайне взволнованный поэт Рюхин. Полотенца, которыми был связан Иван
Николаевич, лежали грудой на том же диване. Руки и ноги Ивана Николаевича
были свободны.
Увидев вошедшего, Рюхин побледнел, кашлянул и робко сказал:
-- Здравствуйте, доктор.
Доктор поклонился Рюхину, но, кланяясь, смотрел не на него, а на Ивана
Николаевича.
Тот сидел совершенно неподвижно, со злым лицом, сдвинув брови, и даже
не шевельнулся при входе врача.
-- Вот, доктор, -- почему-то таинственным шепотом заговорил Рюхин,
пугливо оглядываясь на Ивана Николаевича, -- известный поэт Иван
Бездомный... вот, видите ли... мы опасаемся, не белая ли горячка...
-- Сильно пил? -- сквозь зубы спросил доктор.
-- Нет, выпивал, но не так, чтобы уж...
-- Тараканов, крыс, чертиков или шмыгающих собак не ловил?
-- Нет, -- вздрогнув, ответил Рюхин, -- я его вчера видел и сегодня
утром. Он был совершенно здоров...
-- А почему в кальсонах? С постели взяли?
-- Он, доктор, в ресторан пришел в таком виде...
-- Ага, ага, -- очень удовлетворенно сказал доктор, -- а почему
ссадины? Дрался с кем-нибудь?
-- Он с забора упал, а потом в ресторане ударил одного... И еще
кое-кого...
-- Так, так, так, -- сказал доктор и, повернувшись к Ивану, добавил: --
Здравствуйте!
-- Здорово, вредитель! -- злобно и громко ответил Иван.
Рюхин сконфузился до того, что не посмел поднять глаза на вежливого
доктора. Но тот ничуть не обиделся, а привычным, ловким жестом снял очки,
приподняв полу халата, спрятал их в задний карман брюк, а затем спросил у
Ивана:
-- Сколько вам лет?
-- Подите вы все от меня к чертям, в самом деле! -- грубо закричал Иван
и отвернулся.
-- Почему же вы сердитесь? Разве я сказал вам что-нибудь неприятное?
-- Мне двадцать три года, -- возбужденно заговорил Иван, -- и я подам
жалобу на вас всех. А на тебя в особенности, гнида! -- отнесся он отдельно к
Рюхину.
-- А на что же вы хотите пожаловаться?
-- На то, что меня, здорового человека, схватили и силой приволокли в
сумасшедший дом! -- в гневе ответил Иван.
Здесь Рюхин всмотрелся в Ивана и похолодел: решительно никакого безумия
не было у того в глазах. Из мутных, как они были в Грибоедове, они
превратились в прежние, ясные.
"Батюшки! -- испуганно подумал Рюхин, -- да он и впрямь нормален? Вот
чепуха какая! Зачем же мы, в самом деле, сюда-то его притащили? Нормален,
нормален, только рожа расцарапана..."
-- Вы находитесь, -- спокойно заговорил врач, присаживаясь на белый
табурет на блестящей ноге, -- не в сумасшедшем доме, а в клинике, где вас
никто не станет задерживать, если в этом нет надобности.
Иван Николаевич покосился недоверчиво, но все же пробурчал:
-- Слава те господи! Нашелся наконец хоть один нормальный среди
идиотов, из которых первый -- балбес и бездарность Сашка!
-- Кто этот Сашка-бездарность? -- осведомился врач.
-- А вот он, Рюхин! -- ответил Иван и ткнул грязным пальцем в
направлении Рюхина.
Тот вспыхнул от негодования.
"Это он мне вместо спасибо! -- горько подумал он, -- за то, что я
принял в нем участие! Вот уж, действительно, дрянь!"
-- Типичный кулачок по своей психологии, -- заговорил Иван Николаевич,
которому, очевидно, приспичило обличать Рюхина, -- и притом кулачок,
тщательно маскирующийся под пролетария. Посмотрите на его постную физиономию
и сличите с теми звучными стихами, который он сочинил к первому числу!
Хе-хе-хе... "Взвейтесь!" да "развейтесь!"... А вы загляните к нему внутрь --
что он там думает... вы ахнете! -- и Иван Николаевич зловеще рассмеялся.
Рюхин тяжело дышал, был красен и думал только об одном, что он отогрел
у себя на груди змею, что он принял участие в том, кто оказался на поверку
злобным врагом. И главное, и поделать ничего нельзя было: не ругаться же с
душевнобольным?!
-- А почему вас, собственно, доставили к нам? -- спросил врач,
внимательно выслушав обличения Бездомного.
-- Да черт их возьми, олухов! Схватили, связали какими-то тряпками и
поволокли в грузовике!
-- Позвольте вас спросить, вы почему в ресторан пришли в одном белье?
-- Ничего тут нету удивительного, -- ответил Иван, -- пошел я купаться
на Москва-реку, ну и попятили мою одежу, а эту дрянь оставили! Не голым же
мне по Москве идти? Надел что было, потому что спешил в ресторан к
Грибоедову.
Врач вопросительно посмотрел на Рюхина, и тот хмуро пробормотал:
-- Ресторан так называется.
-- Ага, -- сказал врач, -- а почему так спешили? Какое-нибудь деловое
свидание?
-- Консультанта я ловлю, -- ответил Иван Николаевич и тревожно
оглянулся.
-- Какого консультанта?
-- Вы Берлиоза знаете? -- спросил Иван многозначительно.
-- Это... композитор?
Иван расстроился.
-- Какой там композитор? Ах да, да нет! Композитор -- это однофамилец
Миши Берлиоза!
Рюхину не хотелось ничего говорить, но пришлось объяснить.
-- Секретаря МАССОЛИТа Берлиоза сегодня вечером задавило трамваем на
Патриарших.
-- Не ври ты, чего не знаешь! -- рассердился на Рюхина Иван, -- я, а не
ты был при этом! Он его нарочно под трамвай пристроил!
-- Толкнул?
-- Да при чем здесь "толкнул"? -- сердясь на общую бестолковость,
воскликнул Иван, -- такому и толкать не надо! Он такие штуки может
выделывать, что только держись! Он заранее знал, что Берлиоз попадет под
трамвай!
-- А кто-нибудь, кроме вас, видел этого консультанта?
-- То-то и беда, что только я и Берлиоз.
-- Так. Какие же меры вы приняли, чтобы поймать этого убийцу? -- тут
врач повернулся и бросил взгляд женщине в белом халате, сидящей за столом в
сторонке. Та вынула лист и стала заполнять пустые места в его графах.
-- Меры вот какие. Взял я на кухне свечечку...
-- Вот эту? -- спросил врач, указывая на изломанную свечку, лежащую на
столе рядом с иконкой перед женщиной.
-- Эту самую, и...
-- А иконка зачем?
-- Ну да, иконка... -- Иван покраснел, -- иконка-то больше всего и
испугала, -- он опять ткнул пальцем в сторону Рюхина, -- но дело в том, что
он, консультант, он, будем говорить прямо... с нечистой силой знается... и
так его не поймаешь.
Санитары почему-то вытянули руки по швам и глаз не сводили с Ивана.
-- Да-с, -- продолжал Иван, -- знается! Тут факт бесповоротный. Он
лично с Понтием Пилатом разговаривал. Да нечего на меня так смотреть! Верно
говорю! Все видел -- и балкон и пальмы. Был, словом, у Понтия Пилата, за это
я ручаюсь.
-- Ну-те, ну-те...
-- Ну вот, стало быть, я иконку на грудь пришпилил и побежал...

Вдруг часы ударили два раза.
-- Эге-ге! -- воскликнул Иван и поднялся с дивана, -- два часа, а я с
вами время теряю! Я извиняюсь, где телефон?
-- Пропустите к телефону, -- приказал врач санитарам.
Иван ухватился за трубку, а женщина в это время тихо спросила у Рюхина:
-- Женат он?
-- Холост, -- испуганно ответил Рюхин.
-- Член профсоюза?
-- Да.
-- Милиция? -- закричал Иван в трубку, -- милиция? Товарищ дежурный,
распорядитесь сейчас же, чтобы выслали пять мотоциклетов с пулеметами для
поимки иностранного консультанта. Что? Заезжайте за мною, я сам с вами
поеду... Говорит поэт Бездомный из сумасшедшего дома... Как ваш адрес? --
шепотом спросил Бездомный у доктора, прикрывая трубку ладонью, -- а потом
опять закричал в трубку: -- Вы слушаете? Алло!.. Безобразие! -- вдруг
завопил Иван и швырнул трубку в стену. Затем он повернулся к врачу, протянул
ему руку, сухо сказал "до свидания" и собрался уходить.
-- Помилуйте, куда же вы хотите идти? -- заговорил врач, вглядываясь в
глаза Ивана, -- глубокой ночью, в белье... Вы плохо чувствуете себя,
останьтесь у нас!
-- Пропустите-ка, -- сказал Иван санитарам, сомкнувшимся у дверей. --
Пустите вы или нет? -- страшным голосом крикнул поэт.
Рюхин задрожал, а женщина нажала кнопку в столике, и на его стеклянную
поверхность выскочила блестящая коробочка и запаянная ампула.
-- Ах так?! -- дико и затравленно озираясь, произнес Иван, -- ну ладно
же! Прощайте... -- и головою вперед он бросился в штору окна. Раздался удар,
но небьющиеся стекла за шторою выдержали его, и через мгновение Иван забился
в руках у санитаров. Он хрипел, пытался кусаться, кричал:
-- Так вот вы какие стеклышки у себя завели!.. Пусти! Пусти, говорю!
Шприц блеснул в руках у врача, женщина одним взмахом распорола ветхий
рукав толстовки и вцепилась в руку с неженской силой. Запахло эфиром. Иван
ослабел в руках четырех человек, и ловкий врач воспользовался этим моментом
и вколол иглу в руку Ивану. Ивана подержали еще несколько секунд, и потом
опустили на диван.
-- Бандиты! -- прокричал Иван и вскочил с дивана, но был водворен на
него опять. Лишь только его отпустили, он опять было вскочил, но обратно уже
сел сам. Он помолчал, диковато озираясь, потом неожиданно зевнул, потом
улыбнулся со злобой.
-- Заточили все-таки, -- сказал он, зевнул еще раз, неожиданно прилег,
голову положил на подушку, кулак по-детски под щеку, забормотал уже сонным
голосом, без злобы: -- Ну и очень хорошо... Сами же за все и поплатитесь. Я
предупредил, а там как хотите! Меня же сейчас более всего интересует Понтий
Пилат... Пилат... -- тут он закрыл глаза.
-- Ванна, сто семнадцатую отдельную и пост к нему, -- распорядился
врач, надевая очки. Тут Рюхин опять вздрогнул: бесшумно открылись белые
двери, за ними стал виден коридор, освещенный синими ночными лампами. Из
коридора выехала на резиновых колесиках кушетка, на нее переложили затихшего
Ивана, и он уехал в коридор, и двери за ним замкнулись.
-- Доктор, -- шепотом спросил потрясенный Рюхин, -- он, значит,
действительно болен?
-- О да, -- ответил врач.
-- А что же это такое с ним? -- робко спросил Рюхин.
Усталый врач поглядел на Рюхина и вяло ответил:
-- Двигательное и речевое возбуждение... Бредовые интерпретации...
Случай, по-видимому, сложный... Шизофрения, надо полагать. А тут еще
алкоголизм...
Рюхин ничего не понял из слов доктора, кроме того, что дела Ивана
Николаевича, видно, плоховаты, вздохнул и спросил:
-- А что это он все про какого-то консультанта говорит?
-- Видел, наверно, кого-то, кто поразил его расстроенное воображение. А
может быть, галлюцинировал...
Через несколько минут грузовик уносил Рюхина в Москву. Светало, и свет
еще не погашенных на шоссе фонарей был уже не нужен и неприятен. Шофер
злился на то, что пропала ночь, гнал машину что есть сил, и ее заносило на
поворотах.
Вот и лес отвалился, остался где-то сзади, и река ушла куда-то в
сторону, навстречу грузовику сыпалась разная разность: какие-то заборы с
караульными будками и штабеля дров, высоченные столбы и какие-то мачты, а на
мачтах нанизанные катушки, груды щебня, земля, исполосованная каналами, --
словом, чувствовалось, что вот-вот она, Москва, тут же, вон за поворотом, и
сейчас навалится и охватит.
Рюхина трясло и швыряло, какой-то обрубок, на котором он поместился, то
и дело пытался выскользнуть из-под него. Ресторанные полотенца, подброшенные
уехавшими ранее в троллейбусе милиционером и Пантелеем, ездили по всей
платформе. Рюхин пытался было их собрать, но, прошипев почему-то со злобой:
"Да ну их к черту! Что я, в самом деле, как дурак верчусь?.." -- отшвырнул
их ногой и перестал на них глядеть.
Настроение духа у едущего было ужасно. Становилось ясным, что посещение
дома скорби оставило в нем тяжелейший след. Рюхин старался понять, что его
терзает. Коридор с синими лампами, прилипший к памяти? Мысль о том, что
худшего несчастья, чем лишение разума, нет на свете? Да, да, конечно, и это.
Но это -- так ведь, общая мысль. А вот есть что-то еще. Что же это? Обида,
вот что. Да, да, обидные слова, брошенные Бездомным прямо в лицо. И горе не
в том, что они обидные, а в том, что в них заключается правда.
Поэт не глядел уже по сторонам, а, уставившись в грязный трясущийся
пол, стал что-то бормотать, ныть, глодая самого себя.
Да, стихи... Ему -- тридцать два года! В самом деле, что же дальше? --
И дальше он будет сочинять по нескольку стихотворений в год. -- До старости?
-- Да, до старости. -- Что же принесут ему эти стихотворения? Славу? "Какой
вздор! Не обманывай-то хоть сам себя. Никогда слава не придет к тому, кто
сочиняет дурные стихи. Отчего они дурные? Правду, правду сказал! --
безжалостно обращался к самому себе Рюхин, -- не верю я ни во что из того,
что пишу!.."
Отравленный взрывом неврастении, поэт покачнулся, пол под ним перестал
трястись. Рюхин поднял голову и увидел, что они уже в Москве и, более того,
что над Москвой рассвет, что облако подсвечено золотом, что грузовик его
стоит, застрявши в колонне других машин у поворота на бульвар, и что
близехонько от него стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив
голову, и безразлично смотрит на бульвар.
Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. "Вот пример
настоящей удачливости... -- тут Рюхин встал во весь рост на платформе
грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного
человека, -- какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним,
все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не
понимаю... Что-нибудь особенное есть в этих словах: "Буря мглою..."? Не
понимаю!.. Повезло, повезло! -- вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал,
что грузовик под ним шевельнулся, -- стрелял, стрелял в него этот
белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие..."
Колонна тронулась. Совершенно больной и даже постаревший поэт не более
чем через две минуты входил на веранду Грибоедова. Она уже опустела. В углу
допивала какая-то компания, и в центре ее суетился знакомый конферансье в
тюбетейке и с бокалом "Абрау" в руке.
Рюхин, обремененный полотенцами, был встречен Арчибальдом
Арчибальдовичем очень приветливо и тотчас избавлен от проклятых тряпок. Не
будь Рюхин так истерзан в клинике и на грузовике, он, наверно, получил бы
удовольствие, рассказывая о том, как все было в лечебнице, и украшая этот
рассказ выдуманными подробностями. Но сейчас ему было не до того, а кроме
того, как ни мало был наблюдателен Рюхин, -- теперь, после пытки в
грузовике, он впервые остро вгляделся в лицо пирата и понял, что тот хоть и
задает вопросы о Бездомном и даже восклицает "Ай-яй-яй!", но, по сути дела,
совершенно равнодушен к судьбе Бездомного и ничуть его не жалеет. "И
молодец! И правильно!" -- с цинической, самоуничтожающей злобой подумал
Рюхин и, оборвав рассказ о шизофрении, попросил:
-- Арчибальд Арчибальдович, водочки бы мне...
Пират сделал сочувствующее лицо, шепнул:
-- Понимаю... сию минуту... -- и махнул официанту.
Через четверть часа Рюхин, в полном одиночестве, сидел, скорчившись над
рыбцом, пил рюмку за рюмкой, понимая и признавая, что исправить в его жизни
уже ничего нельзя, а можно только забыть.
Поэт истратил свою ночь, пока другие пировали, и теперь понимал, что
вернуть ее нельзя. Стоило только поднять голову от лампы вверх к небу, чтобы
понять, что ночь пропала безвозвратно. Официанты, торопясь, срывали скатерти
со столов. У котов, шнырявших возле веранды, был утренний вид. На поэта
неудержимо наваливался день.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:45, 22.09.2008
Глава 7. Нехорошая квартирка




Если бы в следующее утро Степе Лиходееву сказали бы так: "Степа! Тебя
расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!" -- Степа ответил бы томным,
чуть слышным голосом: "Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не
встану".
Не то что встать, -- ему казалось, что он не может открыть глаз, потому
что, если он только это сделает, сверкнет молния и голову его тут же
разнесет на куски. В этой голове гудел тяжелый колокол, между глазными
яблоками и закрытыми веками проплывали коричневые пятна с огненно-зеленым
ободком, и в довершение всего тошнило, причем казалось, что тошнота эта
связана со звуками какого-то назойливого патефона.
Степа старался что-то припомнить, но припоминалось только одно -- что,
кажется, вчера и неизвестно где он стоял с салфеткой в руке и пытался
поцеловать какую-то даму, причем обещал ей, что на другой день, и ровно в
полдень, придет к ней в гости. Дама от этого отказывалась, говоря: "Нет,
нет, меня не будет дома!" -- а Степа упорно настаивал на своем: "А я вот
возьму да и приду!"
Ни какая это была дама, ни который сейчас час, ни какое число, ни
какого месяца -- Степа решительно не знал и, что хуже всего, не мог понять,
где он находится. Он постарался выяснить хотя бы последнее и для этого
разлепил слипшиеся веки левого глаза. В полутьме что-то тускло отсвечивало.
Степа наконец узнал трюмо и понял, что он лежит навзничь у себя на кровати,
то есть на бывшей ювелиршиной кровати, в спальне. Тут ему так ударило в
голову, что он закрыл глаз и застонал.
Объяснимся: Степа Лиходеев, директор театра Варьете, очнулся утром у
себя в той самой квартире, которую он занимал пополам с покойным Берлиозом,
в большом шестиэтажном доме, покоем расположенном на садовой улице.
Надо сказать, что квартира эта -- N 50 -- давно уже пользовалась если
не плохой, то, во всяком случае, странной репутацией. Еще два года тому
назад владелицей ее была вдова ювелира де Фужере. Анна Францевна де Фужере,
пятидесятилетняя почтенная и очень деловая дама, три комнаты из пяти сдавала
жильцам: одному, фамилия которого была, кажется, Беломут, и другому -- с
утраченной фамилией.
И вот два года тому назад начались в квартире необъяснимые
происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать.
Однажды в выходной день явился в квартиру милиционер, вызвал в переднюю
второго жильца (фамилия которого утратилась) и сказал, что того просят на
минутку зайти в отделение милиции в чем-то расписаться. Жилец приказал
Анфисе, преданной и давней домашней работнице Анны Францевны, сказать, в
случае если ему будут звонить, что он вернется через десять минут, и ушел
вместе с корректным милиционером в белых перчатках. Но не вернулся он не
только через десять минут, а вообще никогда не вернулся. Удивительнее всего
то, что, очевидно, с ним вместе исчез и милиционер.
Набожная, а откровеннее сказать -- суеверная, Анфиса так напрямик и
заявила очень расстроенной Анне Францевне, что это колдовство и что она
прекрасно знает, кто утащил и жильца и милиционера, только к ночи не хочет
говорить. Ну, а колдовству, как известно, стоит только начаться, а там уж
его ничем не остановишь. Второй жилец исчез, помнится, в понедельник, а в
среду как сквозь землю провалился Беломут, но, правда, при других
обстоятельствах. Утром за ним заехала, как обычно, машина, чтобы отвезти его
на службу, и отвезла, но назад никого не привезла и сама больше не
вернулась.
Горе и ужас мадам Беломут не поддаются описанию. Но, увы, и то и другое
было непродолжительно. В ту же ночь, вернувшись с Анфисой с дачи, на которую
Анна Францевна почему-то спешно поехала, она не застала уже гражданки
Беломут в квартире. Но этого мало: двери обеих комнат, которые занимали
супруги Беломут, оказались запечатанными.
Два дня прошли кое-как. На третий же день страдавшая все это время
бессонницей Анна Францевна опять-таки спешно уехала на дачу... Нужно ли
говорить, что она не вернулась!
Оставшаяся одна Анфиса, наплакавшись вволю, легла спать во втором часу
ночи. Что с ней было дальше, неизвестно, но рассказывали жильцы других
квартир, что будто бы в N 50-м всю ночь слышались какие-то стуки и будто бы
до утра в окнах горел электрический свет. Утром выяснилось, что и Анфисы
нет!

Об исчезнувших и о проклятой квартире долго в доме рассказывали всякие
легенды, вроде того, например, что эта сухая и набожная Анфиса будто бы
носила на своей иссохшей груди в замшевом мешочке двадцать пять крупных
бриллиантов, принадлежащих Анне Францевне. Что будто бы в дровяном сарае на
той самой даче, куда спешно ездила Анна Францевна, обнаружились сами собой
какие-то несметные сокровища в виде тех же бриллиантов, а также золотых
денег царской чеканки... И прочее в этом же роде. Ну, чего не знаем, за то
не ручаемся.
Как бы то ни было, квартира простояла пустой и запечатанной только
неделю, а затем в нее вселились -- покойный Берлиоз с супругой и этот самый
Степа тоже с супругой. Совершенно естественно, что, как только они попали в
окаянную квартиру, и у них началось черт знает что. Именно, в течение одного
месяца пропали обе супруги. Но эти не бесследно. Про супругу Берлиоза
рассказывали, что будто бы ее видели в Харькове с каким-то балетмейстером, а
супруга Степы якобы обнаружилась на Божедомке, где, как болтали, директор
Варьете, используя свои бесчисленные знакомства, ухитрился добыть ей
комнату, но с одним условием, чтобы духу ее не было на Садовой улице...
Итак, Степа застонал. Он хотел позвать домработницу Груню и потребовать
у нее пирамидону, но все-таки сумел сообразить, что это глупости... Что
никакого пирамидону у Груни, конечно, нету. Пытался позвать на помощь
Берлиоза, дважды простонал: "Миша... Миша...", но, как сами понимаете,
ответа не получил. В квартире стояла полнейшая тишина.
Пошевелив пальцами ног, Степа догадался, что лежит в носках, трясущейся
рукою провел по бедру, чтобы определить, в брюках он или нет, и не
определил.
Наконец, видя, что он брошен и одинок, что некому ему помочь, решил
подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни стоило.
Степа разлепил склеенные веки и увидел, что отражается в трюмо в виде
человека с торчащими в разные стороны волосами, с опухшей, покрытою черной
щетиною физиономией, с заплывшими глазами, в грязной сорочке с воротником и
галстуком, в кальсонах и в носках.
Таким он увидел себя в трюмо, а рядом с зеркалом увидел неизвестного
человека, одетого в черное и в черном берете.
Степа сел на кровать и сколько мог вытаращил налитые кровью глаза на
неизвестного.
Молчание нарушил этот неизвестный, произнеся низким, тяжелым голосом и
с иностранным акцентом следующие слова:
-- Добрый день, симпатичнейший Степан Богданович!
Произошла пауза, после которой, сделав над собой страшнейшее усилие,
Степа выговорил:
-- Что вам угодно? -- и сам поразился, не узнав своего голоса. Слово
"что" он произнес дискантом, "вам" -- басом, а "угодно" у него совсем не
вышло.
Незнакомец дружелюбно усмехнулся, вынул большие золотые часы с алмазным
треугольником на крышке, позвонил одиннадцать раз и сказал:
-- Одиннадцать! И ровно час, как я дожидаюсь вашего пробуждения, ибо вы
назначили мне быть у вас в десять. Вот и я!
Степа нащупал на стуле рядом с кроватью брюки, шепнул:
-- Извините... -- надел их и хрипло спросил: -- Скажите, пожалуйста,
вашу фамилию?
Говорить ему было трудно. При каждом слове кто-то втыкал ему иголку в
мозг, причиняя адскую боль.
-- Как? Вы и фамилию мою забыли? -- тут неизвестный улыбнулся.
-- Простите... -- прохрипел Степа, чувствуя, что похмелье дарит его
новым симптомом: ему показалось, что пол возле кровати ушел куда-то и что
сию минуту он головой вниз полетит к чертовой матери в преисподнюю.
-- Дорогой Степан Богданович, -- заговорил посетитель, проницательно
улыбаясь, -- никакой пирамидон вам не поможет. Следуйте старому мудрому
правилу, -- лечить подобное подобным. Единственно, что вернет вас к жизни,
это две стопки водки с острой и горячей закуской.
Степа был хитрым человеком и, как ни был болен, сообразил, что раз уж
его застали в таком виде, нужно признаваться во всем.
-- Откровенно сказать... -- начал он, еле ворочая языком, -- вчера я
немножко...
-- Ни слова больше! -- ответил визитер и отъехал с креслом в сторону.
Степа, тараща глаза, увидел, что на маленьком столике сервирован
поднос, на коем имеется нарезанный белый хлеб, паюсная икра в вазочке, белые
маринованные грибы на тарелочке, что-то в кастрюльке и, наконец, водка в
объемистом ювелиршином графинчике. Особенно поразило Степу то, что графин
запотел от холода. Впрочем, это было понятно -- он помещался в
полоскательнице, набитой льдом. Накрыто, словом, было чисто, умело.
Незнакомец не дал Степиному изумлению развиться до степени болезненной
и ловко налил ему полстопки водки.
-- А вы? -- пискнул Степа.
-- С удовольствием!
Прыгающей рукой поднес Степа стопку к устам, а незнакомец одним духом
проглотил содержимое своей стопки. Прожевывая кусок икры, Степа выдавил из
себя слова:
-- А вы что же... закусить?
-- Благодарствуйте, я не закусываю никогда, -- ответил незнакомец и
налил по второй. Открыли кастрюлю -- в ней оказались сосиски в томате.
И вот проклятая зелень перед глазами растаяла, стали выговариваться
слова, и, главное, Степа кое-что припомнил. Именно, что дело вчера было на
Сходне, на даче у автора скетчей Хустова, куда этот Хустов и возил Степу в
таксомоторе. Припомнилось даже, как нанимали этот таксомотор у "Метрополя",
был еще при этом какой-то актер не актер... с патефоном в чемоданчике. Да,
да, да, это было на даче! Еще, помнится, выли собаки от этого патефона. Вот
только дама, которую Степа хотел поцеловать, осталась неразъясненной... черт
ее знает, кто она... кажется, в радио служит, а может быть, и нет.
Вчерашний день, таким образом, помаленьку высветлялся, но Степу сейчас
гораздо более интересовал день сегодняшний и, в частности, появление в
спальне неизвестного, да еще с закуской и водкой. Вот что недурно было бы
разъяснить!
-- Ну, что же, теперь, я надеюсь, вы вспомнили мою фамилию?
Но Степа только стыдливо улыбнулся и развел руками.
-- Однако! Я чувствую, что после водки вы пили портвейн! Помилуйте, да
разве это можно делать!
-- Я хочу вас попросить, чтоб это осталось между нами, -- заискивающе
сказал Степа.
-- О, конечно, конечно! Но за Хустова я, само собой разумеется, не
ручаюсь.
-- А вы разве знаете Хустова?
-- Вчера в кабинете у вас видел этого индивидуума мельком, но
достаточно одного беглого взгляда на его лицо, чтобы понять, что он --
сволочь, склочник, приспособленец и подхалим.
"Совершенно верно!" -- подумал Степа, пораженный таким верным, точным и
кратким определением Хустова.
Да, вчерашний день лепился из кусочков, но все-таки тревога не покидала
директора Варьете. Дело в том, что в этом вчерашнем дне зияла преогромная
черная дыра. Вот этого самого незнакомца в берете, воля ваша, Степа в своем
кабинете вчера никак не видал.
-- Профессор черной магии Воланд, -- веско сказал визитер, видя Степины
затруднения, и рассказал все по порядку.
Вчера днем он приехал из-за границы в Москву, немедленно явился к Степе
и предложил свои гастроли в Варьете. Степа позвонил в московскую областную
зрелищную комиссию и вопрос этот согласовал (Степа побледнел и заморгал
глазами), подписал с профессором Воландом контракт на семь выступлений
(Степа открыл рот), условился, что Воланд придет к нему для уточнения
деталей в десять часов утра сегодня... Вот Воланд и пришел!
Придя, был встречен домработницей Груней, которая объяснила, что сама
она только что пришла, что она приходящая, что Берлиоза дома нет, а что если
визитер желает видеть Степана Богдановича, то пусть идет к нему в спальню
сам. Степан Богданович так крепко спит, что разбудить его она не берется.
Увидев, в каком состоянии Степан Богданович, артист послал Груню в ближайший
гастроном за водкой и закуской, в аптеку за льдом и...
-- Позвольте с вами рассчитаться, -- проскулил убитый Степа и стал
искать бумажник.
-- О, какой вздор! -- воскликнул гастролер и слушать ничего больше не
захотел.
Итак, водка и закуска стали понятны, и все же на Степу было жалко
взглянуть: он решительно не помнил ничего о контракте и, хоть убейте, не
видел вчера этого Воланда. Да, Хустов был, а Воланда не было.
-- Разрешите взглянуть на контракт, -- тихо попросил Степа.
-- Пожалуйста, пожалуйста...
Степа взглянул на бумагу и закоченел. Все было на месте. Во-первых,
собственноручная Степина залихватская подпись! Косая надпись сбоку рукою
финдиректора Римского с разрешением выдать артисту Воланду в счет следуемых
ему за семь выступлений тридцати пяти тысяч рублей десять тысяч рублей.
Более того: тут же расписка Воланда в том, что он эти десять тысяч уже
получил!
"Что же это такое?!" -- подумал несчастный Степа, и голова у него
закружилась. Начинаются зловещие провалы в памяти?! Но, само собою, после
того, как контракт был предъявлен, дальнейшие выражения удивления были бы
просто неприличны. Степа попросил у гостя разрешения на минуту отлучиться и,
как был в носках, побежал в переднюю к телефону. По дороге он крикнул в
направлении кухни:

-- Груня!
Но никто не отозвался. Тут он взглянул на дверь в кабинет Берлиоза,
бывшую рядом с передней, и тут, как говорится, остолбенел. На ручке двери он
разглядел огромнейшую сургучную печать на веревке. "Здравствуйте! -- рявкнул
кто-то в голове у Степы. -- Этого еще недоставало!" И тут Степины мысли
побежали уже по двойному рельсовому пути, но, как всегда бывает во время
катастрофы, в одну сторону и вообще черт знает куда. Головную Степину кашу
трудно даже передать. Тут и чертовщина с черным беретом, холодной водкой и
невероятным контрактом, -- а тут еще ко всему этому, не угодно ли, и печать
на двери! То есть кому хотите сказать, что Берлиоз что-то натворил, -- не
поверит, ей-ей, не поверит! Однако печать, вот она! Да-с...
И тут закопошились в мозгу у Степы какие-то неприятнейшие мыслишки о
статье, которую, как назло, недавно он всучил Михаилу Александровичу для
напечатания в журнале. И статья, между нами говоря, дурацкая! И никчемная, и
деньги-то маленькие...
Немедленно вслед за воспоминанием о статье прилетело воспоминание о
каком-то сомнительном разговоре, происходившем, как помнится, двадцать
четвертого апреля вечером тут же, в столовой, когда Степа ужинал с Михаилом
Александровичем. То есть, конечно, в полном смысле слова разговор этот
сомнительным назвать нельзя (не пошел бы Степа на такой разговор), но это
был разговор на какую-то ненужную тему. Совершенно свободно можно было бы,
граждане, его и не затевать. До печати, нет сомнений, разговор этот мог
считаться совершеннейшим пустяком, но вот после печати...
"Ах, Берлиоз, Берлиоз! -- вскипало в голове у Степы. -- Ведь это в
голову не лезет!"
Но горевать долго не приходилось, и Степа набрал номер в кабинете
финдиректора Варьете Римского. Положение Степы было щекотливое: во-первых,
иностранец мог обидеться на то, что Степа проверяет его после того, как был
показан контракт, да и с финдиректором говорить было чрезвычайно трудно. В
самом деле, ведь не спросишь его так: "Скажите, заключал ли я вчера с
профессором черной магии контракт на тридцать пять тысяч рублей?" Так
спрашивать не годится!
-- Да! -- послышался в трубке резкий, неприятный голос Римского.
-- Здравствуйте, Григорий Данилович, -- тихо заговорил Степа, -- это
Лиходеев. Вот какое дело... гм... гм... у меня сидит этот... э... артист
Воланд... Так вот... я хотел спросить, как насчет сегодняшнего вечера?..
-- Ах, черный маг? -- отозвался в трубке Римский, -- афиши сейчас
будут.
-- Ага, -- слабым голосом сказал Степа, -- ну, пока...
-- А вы скоро придете? -- спросил Римский.
-- Через полчаса, -- ответил Степа и, повесив трубку, сжал горячую
голову руками. Ах, какая выходила скверная штука! Что же это с памятью,
граждане? А?
Однако дольше задерживаться в передней было неудобно, и Степа тут же
составил план: всеми мерами скрыть свою невероятную забывчивость, а сейчас
первым долгом хитро выспросить у иностранца, что он, собственно, намерен
сегодня показывать во вверенном Степе Варьете?
Тут Степа повернулся от аппарата и в зеркале, помещавшемся в передней,
давно не вытираемом ленивой Груней, отчетливо увидел какого-то странного
субъекта -- длинного, как жердь, и в пенсне (ах, если бы здесь был Иван
Николаевич! Он узнал бы этого субъекта сразу!). А тот отразился и тотчас
пропал. Степа в тревоге поглубже заглянул в переднюю, и вторично его
качнуло, ибо в зеркале прошел здоровеннейший черный кот и также пропал.
У Степы оборвалось сердце, он пошатнулся.
"Что же это такое? -- подумал он, -- уж не схожу ли я с ума? Откуда ж
эти отражения?!" -- он заглянул в переднюю и испуганно закричал:
-- Груня! Какой тут кот у нас шляется? Откуда он? И кто-то еще с ним??
-- Не беспокойтесь, Степан Богданович, -- отозвался голос, но не
Грунин, а гостя из спальни, -- кот этот мой. Не нервничайте. А Груни нет, я
услал ее в Воронеж, на родину, так как она жаловалась, что вы давно уже не
даете ей отпуска.
Слова эти были настолько неожиданными и нелепыми, что Степа решил, что
ослышался. В полном смятении он рысцой побежал в спальню и застыл на пороге.
Волосы его шевельнулись, и на лбу появилась россыпь мелкого пота.
Гость пребывал в спальне уже не один, а в компании. Во втором кресле
сидел тот самый тип, что померещился в передней. Теперь он был ясно виден:
усы-перышки, стеклышко пенсне поблескивает, а другого стеклышка нет. Но
оказались в спальне вещи и похуже: на ювелиршином пуфе в развязной позе
развалился некто третий, именно -- жутких размеров черный кот со стопкой
водки в одной лапе и вилкой, на которую он успел поддеть маринованный гриб,
в другой.
Свет, и так слабый в спальне, и вовсе начал меркнуть в глазах Степы.
"Вот как, оказывается, сходят с ума!" -- подумал он и ухватился за
притолоку.
-- Я вижу, вы немного удивлены, дражайший Степан Богданович? --
осведомился Воланд у лязгающего зубами Степы, -- а между тем удивляться
нечему. Это моя свита.
Тут кот выпил водки, и Степина рука поползла по притолоке вниз.

-- И свита эта требует места, -- продолжал Воланд, -- так что кое-кто
из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется, что этот лишний -- именно вы!
-- Они, они! -- козлиным голосом запел длинный клетчатый, во
множественном числе говоря о Степе, -- вообще они в последнее время жутко
свинячат. Пьянствуют, вступают в связи с женщинами, используя свое
положение, ни черта не делают, да и делать ничего не могут, потому что
ничего не смыслят в том, что им поручено. Начальству втирают очки!
-- Машину зря гоняет казенную! -- наябедничал и кот, жуя гриб.
И тут случилось четвертое, и последнее, явление в квартире, когда
Степа, совсем уже сползший на пол, ослабевшей рукой царапал притолоку.
Прямо из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий,
в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того
невиданно мерзкую физиономию. И при этом еще огненно-рыжий.
-- Я, -- вступил в разговор этот новый, -- вообще не понимаю, как он
попал в директора, -- рыжий гнусавил все больше и больше, -- он такой же
директор, как я архиерей!
-- Ты не похож на архиерея, Азазелло, -- заметил кот, накладывая себе
сосисек на тарелку.
-- Я это и говорю, -- прогнусил рыжий и, повернувшись к Воланду,
добавил почтительно: -- Разрешите, мессир, его выкинуть ко всем чертям из
Москвы?
-- Брысь!! -- вдруг рявкнул кот, вздыбив шерсть.
И тогда спальня завертелась вокруг Степы, и он ударился о притолоку
головой и, теряя сознание, подумал: "Я умираю..."
Но он не умер. Открыв слегка глаза, он увидел себя сидящим на чем-то
каменном. Вокруг него что-то шумело. Когда он открыл, как следует, глаза, он
увидел, что шумит море, и что даже больше того, -- волна покачивается у
самых его ног, и что, короче говоря, он сидит на самом конце мола, и что под
ним голубое сверкающее море, а сзади -- красивый город на горах.
Не зная, как поступают в таких случаях, Степа поднялся на трясущиеся
ноги и пошел по молу к берегу.
На молу стоял какой-то человек, курил, плевал в море. На Степу он
поглядел дикими глазами и перестал плевать. Тогда Степа отколол такую штуку:
стал на колени перед неизвестным курильщиком и произнес:
-- Умоляю, скажите, какой это город?
-- Однако! -- сказал бездушный курильщик.
-- Я не пьян, -- хрипло ответил Степа, -- я болен, со мной что-то
случилось, я болен... Где я? Какой это город?..
-- Ну, Ялта...
Степа тихо вздохнул, повалился на бок, головою стукнулся о нагретый
камень мола.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:48, 22.09.2008
Глава 8. Поединок между профессором и поэтом




Как раз в то время, когда сознание покинуло Степу в Ялте, то есть около
половины двенадцатого дня, оно вернулось к Ивану Николаевичу Бездомному,
проснувшемуся после глубокого и продолжительного сна. Некоторое время он
соображал, каким это образом он попал в неизвестную комнату с белыми
стенами, с удивительным ночным столиком из какого-то светлого металла и с
белой шторой, за которой чувствовалось солнце.
Иван тряхнул головой, убедился в том, что она не болит, и вспомнил, что
он находится в лечебнице. Эта мысль потянула за собою воспоминание о гибели
Берлиоза, но сегодня оно не вызвало у Ивана сильного потрясения. Выспавшись,
Иван Николаевич стал поспокойнее и соображать начал яснее. Полежав некоторое
время неподвижно в чистейшей, мягкой и удобной пружинной кровати, Иван
увидел кнопку звонка рядом с собою. По привычке трогать предметы без
надобности, Иван нажал ее. Он ожидал какого-то звона или явления вслед за
нажатием кнопки, но произошло совсем другое. В ногах Ивановой постели
загорелся матовый цилиндр, на котором было написано: "Пить". Постояв
некоторое время, цилиндр начал вращаться до тех пор, пока не выскочила
надпись: "Няня". Само собою разумеется, что хитроумный цилиндр поразил
Ивана. Надпись "Няня" сменилась надписью "Вызовите доктора".
-- Гм... -- молвил Иван, не зная, что делать с этим цилиндром дальше.
Но тут повезло случайно: Иван нажал кнопку второй раз на слове
"Фельдшерица". Цилиндр тихо прозвенел в ответ, остановился, потух, и в
комнату вошла полная симпатичная женщина в белом чистом халате и сказала
Ивану:
-- Доброе утро!
Иван не ответил, так как счел это приветствие в данных условиях
неуместным. В самом деле, засадили здорового человека в лечебницу, да еще
делают вид, что это так и нужно!
Женщина же тем временем, не теряя благодушного выражения лица, при
помощи одного нажима кнопки, увела штору вверх, и в комнату через
широкопетлистую и легкую решетку, доходящую до самого пола, хлынуло солнце.
За решеткой открылся балкон, за ним берег извивающейся реки и на другом ее
берегу -- веселый сосновый бор.
-- Пожалуйте ванну брать, -- пригласила женщина, и под руками ее
раздвинулась внутренняя стена, за которой оказалось ванное отделение и
прекрасно оборудованная уборная.
Иван, хоть и решил с женщиной не разговаривать, не удержался и, видя,
как вода хлещет в ванну широкой струей из сияющего крана, сказал с иронией:
-- Ишь ты! Как в "Метрополе"!
-- О нет, -- с гордостью ответила женщина, -- гораздо лучше. Такого
оборудования нет нигде и за границей. Ученые и врачи специально приезжают
осматривать нашу клинику. У нас каждый день интуристы бывают.
При слове "интурист" Ивану тотчас же вспомнился вчерашний консультант.
Иван затуманился, поглядел исподлобья и сказал:
-- Интуристы... До чего же вы все интуристов обожаете! А среди них,
между прочим, разные попадаются. Я, например, вчера с таким познакомился,
что любо-дорого!
И чуть было не начал рассказывать про Понтия Пилата, но сдержался,
понимая, что женщине эти рассказы ни к чему, что все равно помочь она ему не
может.
Вымытому Ивану Николаевичу тут же было выдано решительно все, что
необходимо мужчине после ванны: выглаженная рубашка, кальсоны, носки. Но
этого мало: отворив дверь шкафика, женщина указала внутрь его и спросила:
-- Что желаете надеть -- халатик или пижамку?
Прикрепленный к новому жилищу насильственно, Иван едва руками не
всплеснул от развязности женщины и молча ткнул пальцем в пижаму из пунцовой
байки.
После этого Ивана Николаевича повели по пустому и беззвучному коридору
и привели в громаднейших размеров кабинет. Иван, решив относиться ко всему,
что есть в этом на диво оборудованном здании, с иронией, тут же мысленно
окрестил кабинет "фабрикой-кухней".
И было за что. Здесь стояли шкафы и стеклянные шкафики с блестящими
никелированными инструментами. Были кресла необыкновенно сложного
устройства, какие-то пузатые лампы с сияющими колпаками, множество склянок,
и газовые горелки, и электрические провода, и совершенно никому не известные
приборы.
В кабинете за Ивана принялись трое -- две женщины и один мужчина, все в
белом. Первым долгом Ивана отвели в уголок, за столик, с явною целью кое-что
у него повыспросить. Иван стал обдумывать положение. Перед ним было три
пути. Чрезвычайно соблазнял первый: кинуться на эти лампы и замысловатые
вещицы, и всех их к чертовой бабушке перебить и таким образом выразить свой
протест за то, что он задержан зря. Но сегодняшний Иван уже значительно
отличался от Ивана вчерашнего, и первый путь показался ему сомнительным:
чего доброго, они укоренятся в мысли, что он буйный сумасшедший. Поэтому
первый путь Иван отринул. Был второй: немедленно начать повествование о
консультанте и Понтии Пилате. Однако вчерашний опыт показал, что этому
рассказу не верят или понимают его как-то извращенно. Поэтому Иван и от
этого пути отказался, решив избрать третий: замкнуться в гордом молчании.
Полностью этого осуществить не удалось и, волей-неволей, пришлось
отвечать, хоть и скупо и хмуро, на целый ряд вопросов.
И у Ивана выспросили решительно все насчет его прошлой жизни, вплоть до
того, когда и как он болел скарлатиною, лет пятнадцать тому назад. Исписав
за Иваном целую страницу, перевернули ее, и женщина в белом перешла к
расспросам о родственниках Ивана. Началась какая-то канитель: кто умер,
когда да отчего, не пил ли, не болел ли венерическими болезнями, и все в
таком же роде. В заключение попросили рассказать о вчерашнем происшествии на
Патриарших прудах, но очень не приставали, сообщению о Понтии Пилате не
удивлялись.
Тут женщина уступила Ивана мужчине, и тот взялся за него по-иному и ни
о чем уже не расспрашивал. Он измерил температуру Иванова тела, посчитал
пульс, посмотрел Ивану в глаза, светя в них какою-то лампой. Затем на помощь
мужчине пришла другая женщина, и Ивана кололи, но не больно, чем-то в спину,
рисовали у него ручкой молоточка какие-то знаки на коже груди, стучали
молоточками по коленям, отчего ноги Ивана подпрыгивали, кололи палец и брали
из него кровь, кололи в локтевом сгибе, надевали на руки какие-то резиновые
браслеты...
Иван только горько усмехался про себя и размышлял о том, как все это
глупо и странно получилось. Подумать только! Хотел предупредить всех об
опасности, грозящей от неизвестного консультанта, собирался его изловить, а
добился только того, что попал в какой-то таинственный кабинет затем, чтобы
рассказывать всякую чушь про дядю Федора, пившего в Вологде запоем.
Нестерпимо глупо!
Наконец Ивана отпустили. Он был препровожден обратно в свою комнату,
где получил чашку кофе, два яйца в смятку и белый хлеб с маслом.
Съев и выпив все предложенное, Иван решил дожидаться кого-то главного в
этом учреждении и уж у этого главного добиться и внимания к себе, и
справедливости.
И он дождался его, и очень скоро после своего завтрака. Неожиданно
открылась дверь в комнату Ивана, и в нее вошло множество народа в белых
халатах. Впереди всех шел тщательно, по-актерски обритый человек лет сорока
пяти, с приятными, но очень пронзительными глазами и вежливыми манерами. Вся
свита оказывала ему знаки внимания и уважения, и вход его получился поэтому
очень торжественным. "Как Понтий Пилат!" -- подумалось Ивану.
Да, это был, несомненно, главный. Он сел на табурет, а все остались
стоять.
-- Доктор Стравинский, -- представился усевшийся Ивану и поглядел на
него дружелюбно.
-- Вот, Александр Николаевич, -- негромко сказал кто-то в опрятной
бородке и подал главному кругом исписанный Иванов лист.
"Целое дело сшили!" -- подумал Иван. А главный привычными глазами
пробежал лист, пробормотал: "Угу, угу..." И обменялся с окружающими
несколькими фразами на малоизвестном языке.
"И по-латыни, как Пилат, говорит..." -- печально подумал Иван. Тут одно
слово заставило его вздрогнуть, и это было слово "шизофрения" -- увы, уже
вчера произнесенное проклятым иностранцем на Патриарших прудах, а сегодня
повторенное здесь профессором Стравинским.
"И ведь это знал!" -- тревожно подумал Иван.
Главный, по-видимому, поставил себе за правило соглашаться со всем и
радоваться всему, что бы ни говорили ему окружающие, и выражать это словами
"Славно, славно...".
-- Славно! -- сказал Стравинский, возвращая кому-то лист, и обратился к
Ивану: -- Вы -- поэт?
-- Поэт, -- мрачно ответил Иван и впервые вдруг почувствовал какое-то
необъяснимое отвращение к поэзии, и вспомнившиеся ему тут же собственные его
стихи показались почему-то неприятными.
Морща лицо, он, в свою очередь, спросил у Стравинского:
-- Вы -- профессор?
На это Стравинский предупредительно-вежливо наклонил голову.
-- И вы -- здесь главный? -- продолжал Иван.
Стравинский и на это поклонился.
-- Мне с вами нужно поговорить, -- многозначительно сказал Иван
Николаевич.
-- Я для этого и пришел, -- отозвался Стравинский.
-- Дело вот в чем, -- начал Иван, чувствуя, что настал его час, -- меня
в сумасшедшие вырядили, никто не желает меня слушать!..
-- О нет, мы выслушаем вас очень внимательно, -- серьезно и
успокоительно сказал Стравинский, -- и в сумасшедшие вас рядить ни в коем
случае не позволим.
-- Так слушайте же: вчера вечером я на Патриарших прудах встретился с
таинственною личностью, иностранцем не иностранцем, который заранее знал о
смерти Берлиоза и лично видел Понтия Пилата.
Свита безмолвно и не шевелясь слушала поэта.
-- Пилата? Пилат, это -- который жил при Иисусе Христе? -- щурясь на
Ивана, спросил Стравинский.
-- Тот самый.
-- Ага, -- сказал Стравинский, -- а этот Берлиоз погиб под трамваем?
-- Вот же именно его вчера при мне и зарезало трамваем на Патриарших,
причем этот самый загадочный гражданин...
-- Знакомый Понтия Пилата? -- спросил Стравинский, очевидно,
отличавшийся большой понятливостью.
-- Именно он, -- подтвердил Иван, изучая Стравинского, -- так вот он
сказал заранее, что Аннушка разлила подсолнечное масло... А он и
поскользнулся как раз на этом месте! Как вам это понравится? --
многозначительно осведомился Иван, надеясь произвести большой эффект своими
словами.
Но эффекта не последовало, и Стравинский очень просто задал следующий
вопрос:
-- А кто же эта Аннушка?
Этот вопрос немного расстроил Ивана, лицо его передернуло.
-- Аннушка здесь совершенно не важна, -- проговорил он, нервничая, --
черт ее знает, кто она такая. Просто дура какая-то с Садовой. А важно то,
что он заранее, понимаете ли, заранее знал о подсолнечном масле! Вы меня
понимаете?
-- Отлично понимаю, -- серьезно ответил Стравинский и, коснувшись
колена поэта, добавил: -- Не волнуйтесь и продолжайте.
-- Продолжаю, -- сказал Иван, стараясь попасть в тон Стравинскому и
зная уже по горькому опыту, что лишь спокойствие поможет ему, -- так вот,
этот страшный тип, а он врет, что он консультант, обладает какою-то
необыкновенной силой... Например, за ним погонишься, а догнать его нет
возможности. А с ним еще парочка, и тоже хороша, но в своем роде: какой-то
длинный в битых стеклах и, кроме того, невероятных размеров кот,
самостоятельно ездящий в трамвае. Кроме того, -- никем не перебиваемый Иван
говорил все с большим жаром и убедительностью, -- он лично был на балконе у
Понтия Пилата, в чем нет никакого сомнения. Ведь это что же такое? А? Его
надо немедленно арестовать, иначе он натворит неописуемых бед.
-- Так вот вы и добиваетесь, чтобы его арестовали? Правильно я вас
понял? -- спросил Стравинский.
"Он умен, -- подумал Иван, -- надо признаться, что среди интеллигентов
тоже попадаются на редкость умные. Этого отрицать нельзя!" -- и ответил:
-- Совершенно правильно! И как же не добиваться, вы подумайте сами! А
между тем меня силою задержали здесь, тычут в глаза лампой, в ванне купают,
про дядю Федю чего-то расспрашивают!.. А его уж давно на свете нет! Я
требую, чтобы меня немедленно выпустили.
-- Ну что же, славно, славно! -- отозвался Стравинский, -- вот все и
выяснилось. Действительно, какой же смысл задерживать в лечебнице человека
здорового? Хорошо-с. Я вас немедленно же выпишу отсюда, если вы мне скажете,
что вы нормальны. Не докажете, а только скажете. Итак, вы нормальны?
Тут наступила полная тишина, и толстая женщина, утром ухаживавшая за
Иваном, благоговейно поглядела на профессора, а Иван еще раз подумал:
"Положительно умен".
Предложение профессора ему очень понравилось, однако прежде чем
ответить, он очень и очень подумал, морща лоб, и, наконец, сказал твердо:
-- Я -- нормален.
-- Ну вот и славно, -- облегченно воскликнул Стравинский, -- а если
так, то давайте рассуждать логически. Возьмем ваш вчерашний день, -- тут он
повернулся, и ему немедленно подали иванов лист. -- В поисках неизвестного
человека, который отрекомендовался вам как знакомый Понтия Пилата, вы вчера
произвели следующие действия, -- тут Стравинский стал загибать длинные
пальцы, поглядывая то в лист, то на Ивана, -- повесили на грудь иконку.
Было?
-- Было, -- хмуро согласился Иван.
-- Сорвались с забора, повредили лицо? Так? Явились в ресторан с
зажженной свечой в руке, в одном белье и в ресторане побили кого-то.
Привезли вас сюда связанным. Попав сюда, вы звонили в милицию и просили
прислать пулеметы. Затем сделали попытку выброситься из окна. Так?
Спрашивается: возможно ли, действуя таким образом, кого-либо поймать или
арестовать? И если вы человек нормальный, то вы сами ответите: никоим
образом. Вы желаете уйти отсюда? Извольте-с. Но позвольте вас спросить, куда
вы направитесь отсюда?
-- Конечно, в милицию, -- ответил Иван уже не так твердо и немного
теряясь под взглядом профессора.
-- Непосредственно отсюда?
-- Угу.
-- А на квартиру к себе не заедете? -- быстро спросил Стравинский.
-- Да некогда тут заезжать! Пока я по квартирам буду разъезжать, он
улизнет!
-- Так. А что же вы скажете в милиции в первую очередь?
-- Про Понтия Пилата, -- ответил Иван Николаевич, и глаза его
подернулись сумрачной дымкой.
-- Ну, вот и славно! -- воскликнул покоренный Стравинский и,
обратившись к тому, что был с бородкой, приказал: -- Федор Васильевич,
выпишите, пожалуйста, гражданина Бездомного в город. Но эту комнату не
занимать, постельное белье можно не менять. Через два часа гражданин
Бездомный опять будет здесь. Ну что же, -- обратился он к поэту, -- успеха я
вам желать не буду, потому что в успех этот ни на йоту не верю. До скорого
свидания! -- и он встал, а свита его шевельнулась.
-- На каком основании я опять буду здесь? -- тревожно спросил Иван.
Стравинский как будто ждал этого вопроса, немедленно уселся опять и
заговорил:
-- На том основании, что, как только вы явитесь в кальсонах в милицию и
скажете, что виделись с человеком, лично знавшим Понтия Пилата, -- как
моментально вас привезут сюда, и вы снова окажетесь в этой же самой комнате.
-- При чем здесь кальсоны? -- растерянно оглядываясь, спросил Иван.
-- Главным образом Понтий Пилат. Но и кальсоны также. Ведь казенное же
белье мы с вас снимем и выдадим вам ваше одеяние. А доставлены вы были к нам
в кальсонах. А между тем на квартиру к себе вы заехать отнюдь не собирались,
хоть я и намекнул вам на это. Далее последует Пилат... И дело готово!
Тут что-то странное случилось с Иваном Николаевичем. Его воля как будто
раскололась, и он почувствовал, что слаб, что нуждается в совете.
-- Так что же делать? -- спросил он на этот раз уже робко.
-- Ну вот и славно! -- отозвался Стравинский, -- это резоннейший
вопрос. Теперь я скажу вам, что, собственно, с вами произошло. Вчера кто-то
вас сильно напугал и расстроил рассказом про Понтия Пилата и прочими вещами.
И вот вы, разнервничавшийся, издерганный человек, пошли по городу,
рассказывая про Понтия Пилата. Совершенно естественно, что вас принимают за
сумасшедшего. Ваше спасение сейчас только в одном -- в полном покое. И вам
непременно нужно остаться здесь.
-- Но его необходимо поймать! -- уже моляще воскликнул Иван.
-- Хорошо-с, но самому-то зачем же бегать? Изложите на бумаге все ваши
подозрения и обвинения против этого человека. Ничего нет проще, как
переслать ваше заявление куда следует, и если, как вы полагаете, мы имеем
дело с преступником, все это выяснится очень скоро. Но только одно условие:
не напрягайте головы и старайтесь поменьше думать о Понтии Пилате. Мало ли
чего можно рассказать! Не всему надо верить.
-- Понял! -- решительно заявил Иван, -- прошу выдать мне бумагу и перо.
-- Выдайте бумагу и коротенький карандаш, -- приказал Стравинский
толстой женщине, а Ивану сказал так: -- Но сегодня советую не писать.
-- Нет, нет, сегодня же, непременно сегодня, -- встревоженно вскричал
Иван.
-- Ну хорошо. Только не напрягайте мозг. Не выйдет сегодня, выйдет
завтра.
-- Он уйдет!
-- О нет, -- уверенно возразил Стравинский, -- он никуда не уйдет,
ручаюсь вам. И помните, что здесь у нас вам всемерно помогут, а без этого у
вас ничего не выйдет. Вы меня слышите? -- вдруг многозначительно спросил
Стравинский и завладел обеими руками Ивана Николаевича. Взяв их в свои, он
долго, в упор глядя в глаза Ивану, повторял: -- Вам здесь помогут... Вы
слышите меня?.. Вам здесь помогут... вам здесь помогут... Вы получите
облегчение. Здесь тихо, все спокойно. Вам здесь помогут...
Иван Николаевич неожиданно зевнул, выражение лица его смягчилось.
-- Да, да, -- тихо сказал он.
-- Ну вот и славно! -- по своему обыкновению заключил беседу
Стравинский и поднялся, -- до свиданья! -- он пожал руку Ивану и, уже
выходя, повернулся к тому, что был с бородкой, и сказал: -- Да, а кислород
попробуйте... и ванны.
Через несколько мгновений перед Иваном не было ни Стравинского, ни
свиты. За сеткой в окне, в полуденном солнце, красовался радостный и
весенний бор на другом берегу реки, а поближе сверкала река.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:50, 22.09.2008
Глава 9. Коровьевские штуки




Никанор Иванович Босой, председатель жилищного товарищества дома N
302-бис по садовой улице в Москве, где проживал покойный Берлиоз, находился
в страшнейших хлопотах, начиная с предыдущей ночи со среды на четверг.

В полночь, как мы уже знаем, приехала в дом комиссия, в которой
участвовал Желдыбин, вызывала Никанора Ивановича, сообщила ему о гибели
Берлиоза и вместе с ним отправилась в квартиру N 50.
Там было произведено опечатание рукописей и вещей покойного. Ни Груни,
приходящей домработницы, ни легкомысленного Степана Богдановича в это время
в квартире не было. Комиссия объявила Никанору Ивановичу, что рукописи
покойного ею будут взяты для разборки, что жилплощадь покойного, то есть три
комнаты (бывшие ювелиршины кабинет, гостиная и столовая), переходят в
распоряжение жилтоварищества, а вещи покойного подлежат хранению на
указанной жилплощади, впредь до объявления наследников.
Весть о гибели Берлиоза распространилась по всему дому с какою-то
сверхъестественной быстротою, и с семи часов утра четверга к Босому начали
звонить по телефону, а затем и лично являться с заявлениями, в которых
содержались претензии на жилплощадь покойного. И в течение двух часов
Никанор Иванович принял таких заявлений тридцать две штуки.
В них заключались мольбы, угрозы, кляузы, доносы, обещания произвести
ремонт на свой счет, указания на несносную тесноту и невозможность жить в
одной квартире с бандитами. В числе прочего было потрясающее по своей
художественной силе описание похищения пельменей, уложенных непосредственно
в карман пиджака, в квартире N 31, два обещания покончить жизнь
самоубийством и одно признание в тайной беременности.
Никанора Ивановича вызывали в переднюю его квартиры, брали за рукав,
что-то шептали, подмигивали и обещали не остаться в долгу.
Мука эта продолжалась до начала первого часа дня, когда Никанор
Иванович просто сбежал из своей квартиры в помещение управления у ворот, но
когда увидел он, что и там его подкарауливают, убежал и оттуда. Кое-как
отбившись от тех, что следовали за ним по пятам через асфальтовый двор,
Никанор Иванович скрылся в шестом подъезде и поднялся на пятый этаж, где и
находилась эта поганая квартира N 50.
Отдышавшись на площадке, тучный Никанор Иванович позвонил, но ему никто
не открыл. Он позвонил еще раз и еще раз и начал ворчать и тихонько
ругаться. Но и тогда не открыли. Терпение Никанора Ивановича лопнуло, и он,
достав из кармана связку дубликатов ключей, принадлежащих домоуправлению,
властной рукою открыл дверь и вошел.
-- Эй, домработница! -- прокричал Никанор Иванович в полутемной
передней. -- Как тебя? Груня, что ли? Тебя нету?
Никто не отозвался.
Тогда Никанор Иванович освободил дверь кабинета от печати, вынул из
портфеля складной метр и шагнул в кабинет.
Шагнуть-то он шагнул, но остановился в изумлении в дверях и даже
вздрогнул.
За столом покойного сидел неизвестный, тощий и длинный гражданин в
клетчатом пиджачке, в жокейской шапочке и в пенсне... ну, словом, тот самый.
-- Вы кто такой будете, гражданин? -- испуганно спросил Никанор
Иванович.
-- Ба! Никанор Иванович, -- заорал дребезжащим тенором неожиданный
гражданин и, вскочив, приветствовал председателя насильственным и внезапным
рукопожатием. Приветствие это ничуть не обрадовало Никанора Ивановича.

-- Я извиняюсь, -- заговорил он подозрительно, -- вы кто такой будете?
Вы -- лицо официальное?
-- Эх, Никанор Иванович! -- задушевно воскликнул неизвестный. -- Что
такое официальное лицо или неофициальное? Все это зависит от того, с какой
точки зрения смотреть на предмет, все это, Никанор Иванович, условно и
зыбко. Сегодня я неофициальное лицо, а завтра, глядишь, официальное! А
бывает и наоборот, Никанор Иванович. И еще как бывает!
Рассуждение это ни в какой степени не удовлетворило председателя
домоуправления. Будучи по природе вообще подозрительным человеком, он
заключил, что разглагольствующий перед ним гражданин -- лицо именно
неофициальное, а пожалуй, и праздное.
-- Да вы кто такой будете? Как ваша фамилия? -- все суровее стал
спрашивать председатель и даже стал наступать на неизвестного.
-- Фамилия моя, -- ничуть не смущаясь суровостью, отозвался гражданин,
-- ну, скажем, Коровьев. Да не хотите ли закусить, Никанор Иванович? Без
церемоний! А?
-- Я извиняюсь, -- уже негодуя, заговорил Никанор Иванович, -- какие
тут закуски! (Нужно признаться, хоть это и неприятно, что Никанор Иванович
был по натуре несколько грубоват). -- На половине покойника сидеть не
разрешается! Вы что здесь делаете?
-- Да вы присаживайтесь, Никанор Иванович, -- нисколько не теряясь,
орал гражданин и начал юлить, предлагая председателю кресло.
Совершенно освирепев, Никанор Иванович отверг кресло и завопил:

-- Да кто вы такой?
-- Я, изволите ли видеть, состою переводчиком при особе иностранца,
имеющего резиденцию в этой квартире, -- отрекомендовался назвавший себя
Коровьевым и щелкнул каблуком рыжего нечищенного ботинка.
Никанор Иванович открыл рот. Наличность какого-то иностранца, да еще с
переводчиком, в этой квартире явилась для него совершеннейшим сюрпризом, и
он потребовал объяснений.
Переводчик охотно объяснился. Иностранный артист господин Воланд был
любезно приглашен директором Варьете Степаном Богдановичем Лиходеевым
провести время своих гастролей, примерно недельку, у него в квартире, о чем
он еще вчера написал Никанору Ивановичу, с просьбой прописать иностранца
временно, покуда сам Лиходеев съездит в Ялту.
-- Ничего он мне не писал, -- в изумлении сказал председатель.
-- А вы поройтесь у себя в портфеле, Никанор Иванович, -- сладко
предложил Коровьев.
Никанор Иванович, пожимая плечами, открыл портфель и обнаружил в нем
письмо Лиходеева.
-- Как же это я про него забыл? -- тупо глядя на вскрытый конверт,
пробормотал Никанор Иванович.
-- То ли бывает, то ли бывает, Никанор Иванович! -- затрещал Коровьев,
-- рассеянность, рассеянность, и переутомление, и повышенное кровяное
давление, дорогой наш друг Никанор Иванович! Я сам рассеян до ужаса.
Как-нибудь за рюмкой я вам расскажу несколько фактов из моей биографии, вы
обхохочетесь!
-- Когда же Лиходеев едет в Ялту?!
-- Да он уже уехал, уехал! -- закричал переводчик, -- он, знаете ли, уж
катит! Уж он черт знает где! -- и тут переводчик замахал руками, как
мельничными крыльями.
Никанор Иванович заявил, что ему необходимо лично повидать иностранца,
но в этом получил от переводчика отказ: никак невозможно. Занят. Дрессирует
кота.
-- Кота, ежели угодно, могу показать, -- предложил Коровьев.
От этого, в свою очередь, отказался Никанор Иванович, а переводчик тут
же сделал председателю неожиданное, но весьма интересное предложение.
Ввиду того, что господин Воланд нипочем не желает жить в гостинице, а
жить он привык просторно, то вот не сдаст ли жилтоварищество на недельку,
пока будут продолжаться гастроли Воланда в Москве, ему всю квартирку, то
есть и комнаты покойного?
-- Ведь ему безразлично, покойнику, -- шепотом сипел Коровьев, -- ему
теперь, сами согласитесь, Никанор Иванович, квартира эта ни к чему?
Никанор Иванович в некотором недоумении возразил, что, мол, иностранцам
полагается жить в "Метрополе", а вовсе не на частных квартирах...
-- Говорю вам, капризен, как черт знает что! -- зашептал Коровьев, --
ну не желает! Не любит он гостиниц! Вот они где у меня сидят, эти интуристы!
-- интимно пожаловался Коровьев, тыча пальцем в свою жилистую шею, -- верите
ли, всю душу вымотали! Приедет... и или нашпионит, как последний сукин сын,
или же капризами все нервы вымотает: и то ему не так, и это не так!.. А
вашему товариществу, Никанор Иванович, полнейшая выгода и очевидный профит.
А за деньгами он не постоит, -- Коровьев оглянулся, а затем шепнул на ухо
председателю: -- Миллионер!
В предложении переводчика заключался ясный практический смысл,
предложение было очень солидное, но что-то удивительно несолидное было и в
манере переводчика говорить, и в его одежде, и в этом омерзительном, никуда
не годном пенсне. Вследствие этого что-то неясное томило душу председателя,
и все-таки он решил принять предложение. Дело в том, что в жилтовариществе
был, увы, преизрядный дефицит. К осени надо было закупать нефть для парового
отопления, а на какие шиши -- неизвестно. А с интуристовыми деньгами,
пожалуй, можно было и вывернуться. Но деловой и осторожный Никанор Иванович
заявил, что ему прежде всего придется увязать этот вопрос с интуристским
бюро.
-- Я понимаю, -- вскричал Коровьев, -- как же без увязки, обязательно.
Вот вам телефон, Никанор Иванович, и немедленно увязывайте. А насчет денег
не стесняйтесь, -- шепотом добавил он, увлекая председателя в переднюю к
телефону, -- с кого же взять, как не с него! Если б вы видели, какая у него
вилла в Ницце! Да будущим летом, как поедете за границу, нарочно заезжайте
посмотреть -- ахнете!
Дело с интуристским бюро уладилось по телефону с необыкновенной,
поразившей председателя, быстротою. Оказалось, что там уже знают о намерении
господина Воланда жить в частной квартире Лиходеева и против этого ничуть не
возражают.
-- Ну и чудно! -- орал Коровьев.
Несколько ошеломленный его трескотней, председатель заявил, что
жилтоварищество согласно сдать на неделю квартиру N 50 артисту Воланду с
платой по... -- Никанор Иванович замялся немножко и сказал:
-- По пятьсот рублей в день.
Тут Коровьев окончательно поразил председателя. Воровски подмигнув в
сторону спальни, откуда слышались мягкие прыжки тяжелого кота, он просипел:
-- За неделю это выходит, стало быть, три с половиной тысячи?
Никанор Иванович подумал, что он прибавит к этому: "Ну и аппетитик же у
вас, Никанор Иванович!" -- но Коровьев сказал совсем другое:
-- Да разве это сумма! Просите пять, он даст.
Растерянно ухмыльнувшись, Никанор Иванович и сам не заметил, как
оказался у письменного стола, где Коровьев с величайшей быстротой и
ловкостью начертал в двух экземплярах контракт. После этого он слетал с ним
в спальню и вернулся, причем оба экземпляра оказались уже размашисто
подписанными иностранцем. Подписал контракт и председатель. Тут Коровьев
попросил расписочку на пять...
-- Прописью, прописью, Никанор Иванович!.. Тысяч рублей, -- и со
словами, как-то не идущими к серьезному делу: -- Эйн, цвей, дрей! -- выложил
председателю пять новеньких банковских пачек.
Произошло подсчитывание, пересыпаемое шуточками и прибаутками
Коровьева, вроде "денежка счет любит", "свой глазок -- смотрок" и прочего
такого же.
Пересчитав деньги, председатель получил от Коровьва паспорт иностранца
для временной прописки, уложил его, и контракт, и деньги в портфель, и,
как-то не удержавшись, стыдливо попросил контрамарочку...
-- О чем разговор! -- взревел Коровьев, -- сколько вам билетиков,
Никанор Иванович, двенадцать, пятнадцать?
Ошеломленный председатель пояснил, что контрамарок ему нужна только
парочка, ему и Пелагее Антоновне, его супруге.
Коровьев тут же выхватил блокнот и лихо выписал Никанору Ивановичу
контрамарочку на две персоны в первом ряду. И эту контрамарочку переводчик
левой рукой ловко всучил Никанору Ивановичу, а правой вложил в другую руку
председателя толстую хрустнувшую пачку. Метнув на нее взгляд, Никанор
Иванович густо покраснел и стал ее отпихивать от себя.
-- Этого не полагается... -- бормотал он.
-- И слушать не стану, -- зашипел в самое ухо его Коровьев, -- у нас не
полагается, а у иностранцев полагается. Вы его обидите, Никанор Иванович, а
это неудобно. Вы трудились...
-- Строго преследуется, -- тихо-претихо прошептал председатель и
оглянулся.
-- А где же свидетели? -- шепнул в другое ухо Коровьев, -- я вас
спрашиваю, где они? Что вы?
И тут случилось, как утверждал впоследствии председатель, чудо: пачка
сама вползла к нему в портфель. А затем председатель, какой-то расслабленный
и даже разбитый, оказался на лестнице. Вихрь мыслей бушевал у него в голове.
Тут вертелась и вилла в Ницце, и дрессированный кот, и мысль о том, что
свидетелей действительно не было, и что Пелагея Антоновна обрадуется
контрамарке. Это были бессвязные мысли, но в общем приятные. И тем не менее
где-то какая-то иголочка в самой глубине души покалывала председателя. Это
была иголочка беспокойства. Кроме того, тут же на лестнице председателя, как
удар, хватила мысль: "А как же попал в кабинет переводчик, если на дверях
была печать?! И как он, Никанор Иванович, об этом не спросил?" Некоторое
время председатель, как баран, смотрел на ступеньки лестницы, но потом решил
плюнуть на это и не мучить себя замысловатым вопросом.
Лишь только председатель покинул квартиру, из спальни донесся низкий
голос:
-- Мне этот Никанор Иванович не понравился. Он выжига и плут. Нельзя ли
сделать так, чтобы он больше не приходил?
-- Мессир, вам стоит это приказать!.. -- отозвался откуда-то Коровьев,
но не дребезжащим, а очень чистым и звучным голосом.
И сейчас же проклятый переводчик оказался в передней, навертел там
номер и начал почему-то очень плаксиво говорить в трубку:
-- Алло! Считаю долгом сообщить, что наш председатель жилтоварищества
дома номер триста два-бис по Садовой, Никанор Иванович Босой, спекулирует
валютой. В данный момент в его квартире номер тридцать пять в вентиляции, в
уборной, в газетной бумаге четыреста долларов. Говорит жилец означенного
дома из квартиры номер одиннадцать Тимофей Квасцов. Но заклинаю держать в
тайне мое имя. Опасаюсь мести вышеизложенного председателя.
И повесил трубку, подлец.
Что дальше происходило в квартире N 50, неизвестно, но известно, что
происходило у Никанора Ивановича. Запершись у себя в уборной на крючок, он
вытащил из портфеля пачку, навязанную переводчиком, и убедился в том, что в
ней четыреста рублей. Эту пачку Никанор Иванович завернул в обрывок газеты и
засунул в вентиляционный ход.
Через пять минут председатель сидел за столом в своей маленькой
столовой. Супруга его принесла из кухни аккуратно нарезанную селедочку,
густо посыпанную зеленым луком. Никанор Иванович налил лафитничек, выпил,
налил второй, выпил, подхватил на вилку три куска селедки... и в это время
позвонили, а Пелагея Антоновна внесла дымящуюся кастрюлю, при одном взгляде
на которую сразу можно было догадаться, что в ней, в гуще огненного борща,
находится то, чего вкуснее нет в мире, -- мозговая кость.
Проглотив слюну, Никанор Иванович заворчал, как пес:
-- А чтоб вам провалиться! Поесть не дадут. Не пускай никого, меня
нету, нету. Насчет квартиры скажи, чтобы перестали трепаться. Через неделю
будет заседание...
Супруга побежала в переднюю, а Никанор Иванович разливательной ложкой
поволок из огнедышащего озера -- ее, кость, треснувшую вдоль. И в эту минуту
в столовую вошли двое граждан, а с ними почему-то очень бледная Пелагея
Антоновна. При взгляде на граждан побелел и Никанор Иванович и поднялся.
-- Где сортир? -- озабоченно спросил первый, который был в белой
косоворотке.
На обеденном столе что-то стукнуло (это Никанор Иванович уронил ложку
на клеенку).
-- Здесь, здесь, -- скороговоркой ответила Пелагея Антоновна.
И пришедшие немедленно устремились в коридор.
-- А в чем дело? -- тихо спросил Никанор Иванович, следуя за
пришедшими, -- у нас ничего такого в квартире не может быть... А у вас
документики... я извиняюсь...
Первый на ходу показал Никанору Ивановичу документик, а второй в эту же
минуту оказался стоящим на табуретке в уборной, с рукою, засунутой в
вентиляционный ход. В глазах у Никанора Ивановича потемнело, газету сняли,
но в пачке оказались не рубли, а неизвестные деньги, не то синие, не то
зеленые, и с изображением какого-то старика. Впрочем, все это Никанор
Иванович разглядел неясно, перед глазами у него плавали какие-то пятна.
-- Доллары в вентиляции, -- задумчиво сказал первый и спросил Никанора
Ивановича мягко и вежливо: -- Ваш пакетик?
-- Нет! -- ответил Никанор Иванович страшным голосом, -- подбросили
враги!
-- Это бывает, -- согласился тот, первый, и опять-таки мягко добавил:
-- Ну что же, надо остальные сдавать.
-- Нету у меня! Нету, богом клянусь, никогда в руках не держал! --
отчаянно вскричал председатель.
Он кинулся к комоду, с грохотом вытащил ящик, а из него портфель,
бессвязно при этом выкрикивая:
-- Вот контракт... переводчик-гад подбросил... Коровьев... в пенсне!
Он открыл портфель, глянул в него, сунул в него руку, посинел лицом и
уронил портфель в борщ. В портфеле ничего не было: ни Степиного письма, ни
контракта, ни иностранцева паспорта, ни денег, ни контрамарки. Словом,
ничего, кроме складного метра.
-- Товариши! -- неистово закричал председатель, -- держите их! У нас в
доме нечистая сила!
И тут же неизвестно что померещилось Пелагее Антоновне, но только она,
всплеснув руками, вскричала:
-- Покайся, Иваныч! Тебе скидка выйдет!
С глазами, налитыми кровью, Никанор Иванович занес кулаки над головой
жены, хрипя:
-- У, дура проклятая!
Тут он ослабел и опустился на стул, очевидно, решив покориться
неизбежному.
В это время Тимофей Кондратьевич Квасцов на площадке лестницы припадал
к замочной скважине в дверях квартиры председателя то ухом, то глазом,
изнывая от любопытства.
Через пять минут жильцы дома, находившиеся во дворе, видели, как
председатель в сопровождении еще двух лиц проследовал прямо к воротам дома.
Рассказывали, что на Никаноре Ивановиче лица не было, что он пошатывался,
проходя, как пьяный, и что-то бормотал.
А еще через час неизвестный гражданин явился в квартиру номер
одиннадцать, как раз в то время, когда Тимофей Кондратьевич рассказывал
другим жильцам, захлебываясь от удовольствия, о том, как замели
председателя, пальцем выманил из кухни Тимофея Кондратьевича в переднюю,
что-то ему сказал и вместе с ним пропал.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:51, 22.09.2008
Глава 10. Вести из Ялты




В то время, как случилось несчастье с Никанором Ивановичем, недалеко от
дома N 302-бис, на той же Садовой, в кабинете финансового директора Варьете
Римского находились двое: сам Римский и администратор Варьете Варенуха.
Большой кабинет на втором этаже театра двумя окнами выходил на Садовую,
а одним, как раз за спиною финдиректора, сидевшего за письменным столом, в
летний сад Варьете, где помещались прохладительные буфеты, тир и открытая
эстрада. Убранство кабинета, помимо письменного стола, заключалось в пачке
старых афиш, висевших на стене, маленьком столике с графином воды, четырех
креслах и в подставке в углу, на которой стоял запыленный давний макет
какого-то обозрения. Ну, само собой разумеется, что, кроме того, была в
кабинете небольших размеров потасканная, облупленная несгораемая касса, по
левую руку Римского, рядом с письменным столом.
Сидящий за столом Римский с самого утра находился в дурном расположении
духа, а Варенуха, в противоположность ему, был очень оживлен и как-то
особенно беспокойно деятелен. Между тем выхода его энергии не было.
Варенуха прятался сейчас в кабинете у финдиректора от контрамарочников,
которые отравляли ему жизнь, в особенности в дни перемены программы. А
сегодня как раз и был такой день.
Лишь только начинал звенеть телефон, Варенуха брал трубку и лгал в нее:
-- Кого? Варенуху? Его нету. Вышел из театра.
-- Позвони ты, пожалуйста, Лиходееву еще раз, -- раздраженно сказал
Римский.
-- Да нету его дома. Я уже Карпова посылал. Никого нету в квартире.
-- Черт знает что такое, -- шипел Римский, щелкая на счетной машинке.
Дверь открылась, и капельдинер втащил толстую пачку только что
напечатанных дополнительных афиш. На зеленых листах крупными красными
буквами было написано:


Сегодня и ежедневно в театре Варьете
сверх программы:
Профессор Воланд
Сеансы черной магии с полным ее разоблачением


Варенуха, отойдя от афиши, наброшенной им на макет, полюбовался на нее
и приказал капельдинеру немедленно пустить все экземпляры в расклейку.
-- Хорошо, броско, -- заметил Варенуха по уходе капельдинера.
-- А мне до крайности не нравится вся эта затея, -- злобно поглядывая
на афишу сквозь роговые очки, ворчал Римский, -- и вообще я удивляюсь, как
ему разрешили это поставить!
-- Нет, Григорий Данилович, не скажи, это очень тонкий шаг. Тут вся
соль в разоблачении.
-- Не знаю, не знаю, никакой тут соли нет, и всегда он придумает
что-нибудь такое! Хоть бы показал этого мага. Ты-то его видел? Откуда он его
выкопал, черт его знает!
Выяснилось, что Варенуха, так же как и Римский, не видел мага. Вчера
Степа ("как сумасшедший", по выражению Римского) прибежал к финдиректору с
написанным уже черновиком договора, тут же велел его переписать и выдать
деньги. И маг этот смылся, и никто его не видел, кроме самого Степы.
Римский вынул часы, увидел, что они показывают уже пять минут третьего,
и совершенно остервенился. В самом деле! Лиходеев звонил примерно в
одиннадцать часов, сказал, что придет примерно через полчаса, и не только не
пришел, но и из квартиры исчез!
-- У меня же дело стоит! -- уже рычал Римский, тыча пальцем в груду
неподписанных бумаг.
-- Уж не попал ли он, как Берлиоз, под трамвай? -- говорил Варенуха,
держа у уха трубку, в которой слышались густые, продолжительные и совершенно
безнадежные сигналы.
-- А хорошо было бы... -- чуть слышно сквозь зубы сказал Римский.
В этот самый момент в кабинет вошла женщина в форменной куртке, в
фуражке, в черной юбке и в тапочках. Из маленькой сумки на поясе женщина
вынула беленький квадратик и тетрадь и спросила:
-- Где тут Варенуха? Сверхмолния вам. Распишитесь.
Варенуха чиркнул какую-то закорючку в тетради у женщины, и лишь только
дверь за той захлопнулась, вскрыл квадратик.
Прочитав телеграмму, он поморгал глазами и передал квадратик Римскому.
В телеграмме было напечатано следующее: "Ялты Москву Варьете сегодня
половину двенадцатого угрозыск явился шатен ночной сорочке брюках без сапог
психический назвался Лиходеевым директором Варьете молнируйте Ялтинский
розыск где директор Лиходеев".
-- Здравствуйте, я ваша тетя! -- воскликнул Римский и добавил: -- Еще
сюрприз!
-- Лжедмитрий, -- сказал Варенуха и заговорил в трубку телефона: --
Телеграф? Счет Варьете. Примите сверхмолнию... Вы слушаете? "Ялта,
угрозыск... Лиходеев Москве финдиректор Римский"...
Независимо от сообщения о Ялтинском самозванце, Варенуха опять принялся
по телефону разыскивать Степу где попало и, натурально, нигде его не нашел.
Как раз тогда, когда Варенуха, держа в руках трубку, раздумывал о том, куда
бы ему еще позвонить, вошла та самая женщина, что принесла и первую молнию,
и вручила Варенухе новый конвертик. Торопливо вскрыв его, Варенуха прочитал
напечатанное и свистнул.
-- Что еще? -- нервно дернувшись, спросил Римский.
Варенуха молча подал ему, телеграмму и финдиректор увидел в ней слова:
"Умоляю верить брошен Ялту гипнозом Воланда молнируйте угрозыску
подтверждение личности Лиходеев".
Римский и Варенуха, касаясь друг друга головами, перечитывали
телеграмму, а перечитав, молча уставились друг на друга.
-- Граждане! -- вдруг рассердилась женщина, -- расписывайтесь, а потом
уж будете молчать сколько угодно! Я ведь молнии разношу.
Варенуха, не спуская глаз с телеграммы, криво расчеркнулся в тетради, и
женщина исчезла.
-- Ты же с ним в начале двенадцатого разговаривал по телефону? -- в
полном недоумении заговорил администратор.
-- Да смешно говорить! -- пронзительно закричал Римский, --
разговаривал или не разговаривал, а не может он быть сейчас в Ялте! Это
смешно!
-- Он пьян... -- сказал Варенуха.
-- Кто пьян? -- спросил Римский, и опять оба уставились друг на друга.
Что телеграфировал из Ялты какой-то самозванец или сумасшедший, в этом
сомнений не было; но вот что было странно: откуда же Ялтинский мистификатор
знает Воланда, только вчера приехавшего в Москву? Откуда он знает о связи
между Лиходеевым и Воландом?
-- "Гипнозом..." -- повторял Варенуха слово из телеграммы, -- откуда же
ему известно о Воланде? -- он поморгал глазами и вдруг вскричал решительно:
-- Да нет, чепуха, чепуха, чепуха!
-- Где он остановился, этот Воланд, черт его возьми? -- спросил
Римский.
Варенуха немедленно соединился с интуристским бюро и, к полному
удивлению Римского, сообщил, что Воланд остановился в квартире Лиходеева.
Набрав после этого номер Лиходеевской квартиры, Варенуха долго слушал, как
густо гудит в трубке. Среди этих гудков откуда-то издалека послышался
тяжкий, мрачный голос, пропевший: "...скалы, мой приют..." -- и Варенуха
решил, что в телефонную сеть откуда-то прорвался голос из радиотеатра.
-- Не отвечает квартира, -- сказал Варенуха, кладя трубку на рычаг, --
попробовать разве позвонить еще...
Он не договорил. В дверях появилась все та же женщина, и оба, и Римский
и Варенуха, поднялись ей навстречу, а она вынула из сумки уже не белый, а
какой-то темный листок.
-- Это уже становится интересно, -- процедил сквозь зубы Варенуха,
провожая взглядом поспешно уходящую женщину. Первый листком овладел Римский.
На темном фоне фотографической бумаги отчетливо выделялись черные
писаные строки:
"Доказательство мой почерк моя подпись молнируйте подтверждение
установите секретное наблюдение Воландом Лиходеев".
За двадцать лет своей деятельности в театрах Варенуха видал всякие
виды, но тут он почувствовал, что ум его застилается как бы пеленою, и он
ничего не сумел произнести, кроме житейской и притом совершенно нелепой
фразы:
-- Этого не может быть!
Римский же поступил не так. Он поднялся, открыл дверь, рявкнул в нее
курьерше, сидящей на табуретке:
-- Никого, кроме почтальонов, не впускать! -- и запер кабинет на ключ.
Затем он достал из письменного стола кипу бумаг и начал тщательно
сличать жирные, с наклоном влево, буквы в фотограмме с буквами в Степиных
резолюциях и в его же подписях, снабженных винтовой закорючкой. Варенуха,
навалившись на стол, жарко дышал в щеку Римского.
-- Это его почерк, -- наконец твердо сказал финдиректор, а Варенуха
отозвался, как эхо:
-- Его.
Вглядевшись в лицо Римского, администратор подивился перемене,
происшедшей в этом лице. И без того худой финдиректор как будто еще более
похудел и даже постарел, а глаза его в роговой оправе утратили свою обычную
колючесть, и появилась в них не только тревога, но даже как будто печаль.
Варенуха проделал все, что полагается человеку в минуты великого
изумления. Он и по кабинету пробежался, и дважды вздымал руки, как распятый,
и выпил целый стакан желтоватой воды из графина, и восклицал:
-- Не понимаю! Не по-ни-ма-ю!
Римский же смотрел в окно и напряженно о чем-то думал. Положение
финдиректора было очень затруднительно. Требовалось тут же, не сходя с
места, изобрести обыкновенные объяснения явлений необыкновенных.
Прищурившись, финдиректор представил себе Степу в ночной сорочке и без
сапог влезающим сегодня около половины двенадцатого в какой-то невиданный
сверхбыстроходный самолет, а затем его же, Степу, и тоже в половине
двенадцатого, стоящим в носках на аэродроме в Ялте... черт знает что такое!
Может быть, не Степа сегодня говорил с ним по телефону из собственной
своей квартиры? Нет, это говорил Степа! Ему ли не знать Степиного голоса! Да
если бы сегодня и не Степа говорил, то ведь не далее чем вчера, под вечер,
Степа из своего кабинета явился в этот самый кабинет с этим дурацким
договором и раздражал финдиректора своим легкомыслием. Как это он мог уехать
или улететь, ничего не сказав в театре? Да если бы и улетел вчера вечером, к
полудню сегодняшнего дня не долетел бы. Или долетел бы?
-- Сколько километров до Ялты? -- спросил Римский.
Варенуха прекратил свою беготню и заорал:
-- Думал! Уже думал! До Севастополя по железной дороге около полутора
тысяч километров. Да до Ялты накинь еще восемьдесят километров. Но по
воздуху, конечно, меньше.
Гм... Да... Ни о каких поездах не может быть и разговора. Но что же
тогда? Истребитель? Кто и в какой истребитель пустит Степу без сапог? Зачем?
Может быть, он снял сапоги, прилетев в Ялту? То же самое: зачем? Да и в
сапогах в истребитель его не пустят! Да и истребитель тут ни при чем. Ведь
писано же, что явился в угрозыск в половине двенадцатого дня, а разговаривал
он по телефону в Москве... позвольте-ка... тут перед глазами Римского возник
циферблат его часов... Он припоминал, где были стрелки. Ужас! Это было в
двадцать минут двенадцатого. Так что же это выходит? Если предположить, что
мгновенно после разговора Степа кинулся на аэродром и достиг его за пять,
скажем, минут, что, между прочим, тоже немыслимо, то выходит, что самолет,
снявшись тут же, в пять минут покрыл более тысячи километров? Следовательно,
в час он покрывает более двенадцати тысяч километров!!! Этого не может быть,
а значит, его нет в Ялте.
Что же остается? Гипноз? Никакого такого гипноза, чтобы швырнуть
человека за тысячу километров, на свете нету! Стало быть, ему мерещится, что
он в Ялте! Ему-то, может быть, и мерещится, а Ялтинскому угрозыску тоже
мерещится? Ну, нет, извините, этого не бывает!... Но ведь телеграфируют они
оттуда?
Лицо финдиректора было буквально страшно. Ручку двери снаружи в это
время крутили и дергали, и слышно было, как курьерша за дверями отчаянно
кричала:
-- Нельзя! Не пущу! Хоть зарежьте!! Заседание!
Римский, сколько мог, овладел собою, взял телефонную трубку и сказал в
нее:
-- Дайте сверхсрочный разговор с Ялтой.
"Умно!" -- мысленно воскликнул Варенуха.
Но разговор с Ялтой не состоялся. Римский положил трубку и сказал:
-- Как назло, линия испортилась.
Видно было, что порча линии его почему-то особенно сильно расстроила и
даже заставила задуматься. Подумав немного, он опять взялся за трубку одной
рукой, другой стал записывать то, что говорил в трубку:
-- Примите сверхмолнию. Варьете. Да. Ялта. Угрозыск. Да. "Сегодня около
половины двенадцатого Лиходеев говорил мною телефону Москве, точка. После
этого на службу не явился и разыскать его телефонам не можем, точка. Почерк
подтверждаю, точка. Меры наблюдения указанным артистом принимаю. Финдиректор
Римский".
"Очень умно!" -- подумал Варенуха, но не успел подумать как следует,
как в голове у него пронеслось слово: "Глупо! Не может быть он в Ялте!"

Римский же тем временем сделал следующее: аккуратно сложил все
полученные телеграммы и копию со своей в пачку, пачку вложил в конверт,
заклеил его, надписал на нем несколько слов и вручил его Варенухе, говоря.
-- Сейчас же, Иван Савельевич, лично отвези. Пусть там разбирают.
"А вот это действительно умно!" -- подумал Варенуха и спрятал конверт в
свой портфель. Затем он еще раз на всякий случай навертел на телефоне номер
Степиной квартиры, прислушался и радостно и таинственно замигал и
загримасничал. Римский вытянул шею.
-- Артиста Воланда можно попросить? -- сладко спросил Варенуха.

-- Они заняты, -- ответила трубка дребезжащим голосом, -- а кто
спрашивает?
-- Администратор Варьете Варенуха.
-- Иван Васильевич? -- радостно вскричала трубка, -- страшно рад
слышать ваш голос! Как ваше здоровье?
-- Мерси, -- изумленно ответил Варенуха, -- а с кем я говорю?
-- Помощник, помощник его и переводчик Коровьев, -- трещала трубка, --
весь к вашим услугам, милейший Иван Савельевич! Распоряжайтесь мной как вам
будет угодно. Итак?
-- Простите, что, Степана Богдановича Лиходеева сейчас нету дома?
-- Увы, нету! Нету! -- кричала трубка, -- уехал.
-- А куда?
-- За город кататься на машине.
-- К... как? Ка... кататься? А когда же он вернется?
-- А сказал, подышу свежим воздухом и вернусь!
-- Так... -- растерянно сказал Варенуха, -- мерси. Будьте добры
передать месье Воланду, что выступление его сегодня в третьем отделении.
-- Слушаю. Как же. Непременно. Срочно. Всеобязательно. Передам, --
отрывисто стукала трубка.
-- Всего доброго, -- удивляясь, сказал Варенуха.
-- Прошу принять, -- говорила трубка, -- мои наилучшие, наигорячейшие
приветы и пожелания! Успехов! Удач! Полного счастья. Всего!
-- Ну, конечно! Я же говорил! -- возбужденно кричал администратор, --
никакая не Ялта, а он уехал за город!
-- Ну, если это так, -- бледнея от злобы, заговорил финдиректор, -- то
уж это действительно свинство, которому нет названия!
Тут администратор подпрыгнул и закричал так, что Римский вздрогнул:
-- Вспомнил! Вспомнил! В Пушкино открылась чебуречная "Ялта"! Все
понятно! Поехал туда, напился и теперь оттуда телеграфирует!
-- Ну, уж это чересчур, -- дергаясь щекой, ответил Римский, и в глазах
его горела настоящая тяжелая злоба, -- ну что ж, дорого ему эта прогулка
обойдется, -- тут он вдруг споткнулся и нерешительно добавил: -- Но как же,
ведь угрозыск...
-- Это вздор! Его собственные шуточки, -- перебил экспансивный
администратор и спросил: -- А пакет-то везти?
-- Обязательно, -- ответил Римский.
И опять открылась дверь, и вошла та самая... "Она!" -- почему-то с
тоской подумал Римский. И оба встали навстречу почтальонше.
На этот раз в телеграмме были слова:
"Спасибо подтверждение срочно пятьсот угрозыск мне завтра вылетаю
Москву Лиходеев".
-- Он с ума сошел... -- слабо сказал Варенуха.
Римский же позвенел ключом, вынул из ящика несгораемой кассы деньги,
отсчитал пятьсот рублей, позвонил, вручил курьеру деньги и послал его на
телеграф.
-- Помилуй, Григорий Данилович, -- не веря своим глазам, проговорил
Варенуха, -- по-моему, ты зря деньги посылаешь.
-- Они придут обратно, -- отозвался Римский тихо, -- а вот он сильно
ответит за этот пикничок, -- и добавил, указывая на портфель Варенухи: --
Поезжай, Иван Савельевич, не медли.
И Варенуха с портфелем выбежал из кабинета.
Он спустился в нижний этаж, увидел длиннейшую очередь возле кассы,
узнал от кассирши, что та через час ждет аншлага, потому что публика прямо
валом пошла, лишь только увидела дополнительную афишу, велел кассирше
загнуть и не продавать тридцать лучших мест в ложах и партере, выскочив из
кассы, тут же на ходу отбился от назойливых контрамарочников и нырнул в свой
кабинетик, чтобы захватить кепку. В это время затрещал телефон.
-- Да! -- крикнул Варенуха.
-- Иван Савельевич? -- осведомилась трубка препротивным гнусавым
голосом.
-- Его нет в театре! -- крикнул было Варенуха, но трубка сейчас же
перебила:
-- Не валяйте дурака, Иван Савельевич, а слушайте. Телеграммы эти
никуда не носите и никому не показывайте.
-- Кто это говорит? -- взревел Варенуха, -- прекратите, гражданин, эти
штучки! Вас сейчас же обнаружат! Ваш номер?
-- Варенуха, -- отозвался все тот же гадкий голос, -- ты русский язык
понимаешь? Не носи никуда телеграммы.
-- А, так вы не унимаетесь? -- закричал администратор в ярости, -- ну
смотрите же! Поплатитесь вы за это, -- он еще прокричал какую-то угрозу, но
замолчал, потому что почувствовал, что в трубке его никто уже не слушает.
Тут в кабинетике как-то быстро стало темнеть. Варенуха выбежал,
захлопнув за собою дверь и через боковой ход устремился в летний сад.
Администратор был возбужден и полон энергии. После наглого звонка он не
сомневался в том, что хулиганская шайка проделывает скверные шуточки и что
эти шуточки связаны с исчезновением Лиходеева. Желание изобличить злодеев
душила администратора, и, как это ни странно, в нем зародилось предвкушение
чего-то приятного. Так бывает, когда человек стремится стать центром
внимания, принести куда-нибудь сенсационное сообщение.
В саду ветер дунул в лицо администратору и засыпал ему глаза песком,
как бы преграждая путь, как бы предостерегая. Хлопнула во втором этаже рама
так, что чуть не вылетели стекла, в вершинах кленов и лип тревожно
прошумело, потемнело и посвежело. Администратор протер глаза и увидел, что
над Москвой низко ползет желтобрюхая грозовая туча. Вдали густо заворчало.
Как ни торопился Варенуха, неодолимое желание потянуло его забежать на
секунду в летнюю уборную, чтобы на ходу проверить, одел ли монтер в сетку
лампу.
Пробежав мимо тира, Варенуха попал в густую заросль сирени, в которой
стояло голубоватое здание уборной. Монтер оказался аккуратным человеком,
лампа под крышей в мужском отделении была уже обтянута металлической сеткой,
но огорчило администратора то, что даже в предгрозовом потемнении можно было
разобрать, что стены уже исписаны углем и карандашом.
-- Ну, что же это за!... -- начал было администратор и вдруг услышал за
собою голос, мурлыкнувший:
-- Это вы, Иван Савельевич?
Варенуха вздрогнул, обернулся и увидел за собою какого-то небольшого
толстяка, как показалось, с кошачьей физиономией.
-- Ну я, -- неприязненно ответил Варенуха.
-- Очень, очень приятно, -- писклявым голосом отозвался котообразный
толстяк и вдруг, развернувшись, ударил Варенуху по уху так, что кепка
слетела с головы администратора и бесследно исчезла в отверстии сидения.
От удара толстяка вся уборная осветилась на мгновение трепетным светом,
и в небе отозвался громовой удар. Потом еще раз сверкнуло, и перед
администратором возник второй -- маленький, но с атлетическими плечами,
рыжий, как огонь, один глаз с бельмом, рот с клыком. Этот второй, будучи,
очевидно, левшой съездил администратору по другому уху. В ответ опять-таки
грохнуло в небе, и на деревянную крышу уборной обрушился ливень.
-- Что вы, товари... -- прошептал ополоумевший администратор, сообразил
тут же, что слово "товарищи" никак не подходит к бандитам, напавшим на
человека в общественной уборной, прохрипел: -- гражда... -- смекнул, что и
это название они не заслуживают, и получил третий страшный удар неизвестно
от кого из двух, так что кровь из носу хлынула на толстовку.
-- Что у тебя в портфеле, паразит? -- пронзительно прокричал похожий на
кота, -- телеграммы? А тебя предупредили по телефону, чтобы ты их никуда не
носил? Предупреждали, я тебя спрашиваю?
-- Предупрежди... дали... дили... -- задыхаясь ответил администратор.
-- А ты все-таки побежал? Дай сюда портфель, гад! -- тем самым гнусавым
голосом, что был слышен в телефоне, крикнул второй и выдрал портфель из
трясущихся рук Варенухи.
И оба подхватили администратора под руки, выволокли его из сада и
понеслись с ним по Садовой. Гроза бушевала с полной силой, вода с грохотом и
воем низвергалась в канализационные отверстия, всюду пузырилось, вздувались
волны, с крыш хлестало мимо труб, из подворотен бежали пенные потоки. Все
живое смылось с Садовой, и спасти Ивана Савельевича было некому. Прыгая в
мутных реках и освещаясь молниями, бандиты в одну секунду доволокли
полуживого администратора до дома N 302-бис, влетели с ним в подворотню, где
к стенке жались две босоногие женщины, свои туфли и чулки держащие в руках.
Затем кинулись в шестой подъезд, и близкий к безумию Варенуха был вознесен
на пятый этаж и брошен на пол в хорошо знакомой ему полутемной передней
квартиры Степы Лиходеева.

     
Проньков Денис

Россия, Воронеж
32 года
отправлено 08:56, 22.09.2008
Тут оба разбойника сгинули, а вместо них появилась в передней
совершенно нагая девица -- рыжая, с горящими фосфорическими глазами.
Варенуха понял, что это-то и есть самое страшное из всего, что
приключилось с ним, и, застонав, отпрянул к стене. А девица подошла вплотную
к администратору и положила ладони рук ему на плечи. Волосы Варенухи
поднялись дыбом, потому что даже сквозь холодную, пропитанную водой ткань
толстовки он почувствовал, что ладони эти еще холоднее, что они холодны
ледяным холодом.
-- Дай-ка я тебя поцелую, -- нежно сказала девица, и у самых его глаз
оказались сияющие глаза. Тогда Варенуха лишился чувств и поцелуя не ощутил.

     
 


Основан в 2008 году